Наверное, на этом можно бы поставить точку. Серов унес с собой в могилу многие тайны советского режима. И все же его вынужденная ранняя отставка оставляла уйму времени для переосмысления и подведения итогов жизненного пути. Не воспользоваться этим было бы неразумно. И Серов проводил много времени за письменным столом, вспоминал и записывал. Помогали ему дневники и записные книжки, которые он вел на протяжении многих лет. Да, нетипично для людей его профессии — вести дневник. Как-то даже неосторожно и опасно. Но записные книжки и дневники Серова весьма лаконичны. В них чаще лишь фиксация событий и поездок. А все подробности сохранялись в памяти.
Серов взялся писать воспоминания. Но на что он рассчитывал, где он собирался их издавать? И, кстати, под какой фамилией, под своей, что ли? Но это было абсолютно невозможно. В советских правилах если кто-то вычеркнут из политической истории, то вычеркнут навсегда. Нигде, ни в энциклопедиях и книгах, ни в мемуарах коллег такая персона впредь не упоминается. Он все понимал и все же работал. Он хотя бы на бумаге хотел поквитаться с обидчиками. Рассказать о них все, что думал и помнил. Но он ведь знал и правила своего ведомства, знал — такое не поощряется. Мемуары могут писать только те, кому разрешили писать мемуары и готовить их к изданию под контролем. Может быть, Серову казалось — никто не узнает о его тихом творчестве.
Ю.В. Андропов.
[Из открытых источников]
Он и правда недооценил своих бывших коллег. О его замыслах узнал Андропов и тут же, 12 февраля 1971 года, письмом № 375–А доложил в ЦК КПСС о том, что уже два года Серов занят написанием своих мемуаров:
«Комитетом госбезопасности получены данные о том, что бывший Председатель КГБ при СМ СССР Серов И.А. в течение последних 2-х лет занят написанием воспоминаний о своей политической и государственной деятельности.
Толчком к написанию воспоминаний послужил выход в феврале 1969 года книги маршала Жукова, прочтя которую Серов И.А. в своем окружении заявил, что сможет написать “о вещах более интересных и исторически точнее”.
При работе над воспоминаниями Серов И.А. использует свои записные книжки довоенного периода, готовые материалы печатает его жена.
Серов И.А. считает свою задачу более сложной, чем у Жукова, так как в связи с занимаемым им в прошлом постом он знал много государственных секретов, и испытывает сомнение, “можно ли это сейчас доверить бумаге”.
Свои воспоминания Серов И.А. еще никому не показывал, хотя его близкому окружению известно о их существовании»[1245].
Журналист Ю.С. Семенов.
[Из открытых источников]
Ю.С. Семенов.
[Из открытых источников]
Так кто же раскрыл тайну Серова? Незадолго до описываемых событий на дачу к нему напросился пронырливый журналист Юлиан Семенов. Он расспрашивал генерала о событиях весны 1945 года: штурме Берлина, судьбе людей из окружения Гитлера и тому подобных вещах, был при этом весьма любезен и даже подарил свою новую книжку[1246]. Бывшего председателя КГБ тронуло такое внимание. Но ни для кого не составляло секрета, что прославленный «мастер политического детектива» Семенов дружен с людьми из КГБ, и среди них особенно тесно с Вячеславом Кеворковым, полковником, служившим во 2-м главном управлении (контрразведке), который всего через два года будет до срока произведен в генералы. А Юлиан Семенов известен и тем, что нередко выполнял различные «деликатные» поручения КГБ. Так что тут нет никакого случайного совпадения. Именно Кеворков значится исполнителем цитированного выше письма в «инстанции» о мемуарах Серова[1247]. Все сошлось.
Андропов приказал своим людям пристально наблюдать за дальнейшими шагами Серова, не выпуская его из внимания ни на минуту. Возле дачи, где постоянно жил Серов, крутились какие-то темные личности, заметно увеличиваясь числом, когда кто-нибудь приезжал в гости. А в свои редкие выезды в Москву Серов постоянно находился под наружным наблюдением филеров из КГБ. Бывший председатель это определял безошибочно. Его дачу умельцы из оперативнотехнического управления КГБ щедро нашпиговали подслушивающими устройствами. И все это длилось годами. Через несколько недель после смерти Серова его домашние, неожиданно вернувшись на дачу, застали там молодого человека, который шарил по комнатам. При появлении хозяев он что-то смущенно пробормотал, из чего хозяева разобрали лишь, что «он не вор», и тут же ретировался[1248]. Так КГБ заметал следы, послав человека снять поставленные много лет назад технические устройства для прослушивания помещений или, как писали в бумагах КГБ, — «литерную технику».
И.А. Серов. Германия. 1945.
[Серов И.А. Записки из чемодана…]
И.А. Серов и Г.К. Жуков. 1955.
[Из открытых источников]
И.А. Серов и Г.К. Жуков. 1955.
[Серов И.А. Записки из чемодана…]
Д. Эйзенхауэр, Г.К. Жуков, А.Я. Вышинский и И.А. Серов. Германия. 1945.
[Серов И.А. Записки из чемодана…]
Любопытно, но Георгий Жуков, чьему примеру следовал Серов, в своих мемуарах (даже в неопубликованной их части) ни словом не обмолвился о Серове — своем многолетнем соратнике и приятеле, чье присутствие в послевоенном Берлине не заметить было никак нельзя[1249]. Жуков не лез на рожон и опасные темы обходил. В главах, посвященных событиям 1945 года в Германии после окончания военных действий, такие темы, как деятельность уполномоченного НКВД и военной контрразведки СМЕРШ, вообще отсутствуют[1250]. Так что тут уж не до Серова.
А что мог писать Серов, если надеялся опубликовать свои мемуары? Во всяком случае, они и по теме, и по авторству были заведомо «непроходными» для советской печати. А публиковаться за границей в его планы явно не входило. Это трудно представить — он ведь не диссидент. Долгое время о сохранности рукописей воспоминаний Серова никто ничего не знал. По крайней мере, известно, что они у Серова не изымались. Правильно говорят — рукописи не горят.
Факт обнаружения мемуаров Серова пресса преподнесла в сенсационном ключе. Их как будто бы обнаружили случайно при ремонте гаража на даче. Но в это слабо верится. Зять Серова Эдуард Хруцкий в беседах старался уходить от обсуждения темы мемуаров Серова. Отговаривался тем, что не знает, где они. Между тем он осуществил несколько публикаций фрагментов этих мемуаров, дав понять — мемуары сохранились!
В 2004 году был опубликован фрагмент, посвященный подписанию акта капитуляции Германии[1251]. Через год в газете «Совершенно секретно» Хруцкий поместил рассказ о поездке Сталина в августе 1943 года на фронт[1252]. В публикации Хруцкий прямо написал, что использовал дневниковые записи Серова. Конечно, опубликованный им материал представлял собой художественно оформленный пересказ написанного Серовым. Хруцкий вставил диалоги, сильно сократил и литературно обработал исходный текст, но канва событий не претерпела существенных изменений[1253].
Без сомнения, в распоряжении Хруцкого дневниковые записи и мемуары Серова были. Архивным наследием Серова он успел поделиться с собратом по перу — журналистом Александром Хинштейном. Тот на основе бумаг Серова подготовил главу о деле Пеньковского в своей книге «Тайны Лубянки»[1254]. Любопытно, что черновики заявлений Серова в ЦК при публикации приведены в книге Хинштейна факсимильно. Лишнее подтверждение не только сохранности, но и доступности мемуарного наследия Серова.
Воспоминания Серова вызвали дискуссию среди исследователей о степени их достоверности. Ряд высказанных категоричных мнений о «фальшивости» мемуаров продиктован наличием многочисленных неточностей, да и явных ошибок мемуариста. Другой причиной недоверия общественности стала манера публикации — с многочисленными отточиями, напоминавшая скорее дайджест вместо исторического источника. По правилам следовало бы оговорить содержание опущенных фрагментов. Безусловно, если объем воспоминаний велик, приходится жертвовать чем-то не главным и второстепенным. Но читатель вправе знать, что опущено.
Критика, высказанная в адрес издателей книги мемуаров Серова, касалась нарушения археографических правил и недостатка элементов научности публикации. Бессистемность комментариев и зачастую отсутствие ссылок — создают впечатление легковесности и неубедительности комментаторов. Действительно, ряд комментариев с важнейшими сведениями и пояснениями не содержит никаких ссылок на источник[1255].
Но при всем при этом — сомнений нет. Основа книги — подлинные записки и воспоминания, подготовленные Серовым. Тут и характерная манера повествования с просторечными выражениями типа «покушал». И хвастовство неофита. Постоянные попытки выставить себя в лучшем свете. И понятные, но весьма неуклюжие и заметные умалчивания о своей роли в преступлениях сталинской эпохи. А временами и, о святая простота, наоборот — указание на свой приоритет в жестокости. Например, инициативу по выселению армян из Крыма, когда их не было в начальном плане.
Ряд сюжетов книги воспоминаний Серова вполне убеждают, что это мог написать только он. Например, рассказ о его разговоре с Хрущевым, когда Серов сообщил, что от советников КГБ из Китая поступили сведения о готовящихся там массовых арестах 3 миллионов китайцев, «плохо настроенных к мероприятиям власти на селе» по организации коммун[1256]. При этом на места — в провинции — дают цифровую разверстку на число арестов. Серов делился с Хрущевым соображением: дескать, неплохо бы рассказать китайцам о нашем аналогичном печальном опыте 1937–1938 годов, когда «выполняли идиотский план арестов»[1257]. К удивлению Серова, Хрущев вдруг выказал раздражение и бросил: «Черт с ними, чем у них хуже, тем нам лучше»[1258].
Эту историю никто бы не мог придумать, да и не стал бы придумывать. Даже при известной склонности Мао к организации кампаний репрессий и социальных потрясений — аресты по «лимитам» кажутся уж слишком прямолинейным перенесением советского опыта, притом опыта крайне одиозного. Читатель вправе воскликнуть — не верю! Наговаривают на Мао!
Е.Г. Чарский. «Сталин и Мао Цзэдун в Кремле».
[Из открытых источников]
Торжественно-траурное заседание, посвященное годовщине смерти В.И. Ленина. В президиуме А.И. Микоян, Мао Цзэдун, Н.А. Булганин, И.В. Сталин, Л.П. Берия, М.А. Суслов и Г.М. Маленков. 21 января 1950.
[Из открытых источников]
А поверить стоит. И подтверждение есть. Правда, память слегка подвела Серова. В его записке в ЦК КПСС № 2508-с от 21 октября 1955 года говорилось о начатой в Китае с 1 июля 1955 года «кампании по выявлению контрреволюционных элементов и пресечению их враждебной деятельности»[1259]. Компартия Китая начала с артподготовки. По всей стране развернулась агитационная кампания и пошли собрания с призывом выявлять врагов, а в результате в 6 крупных городах и 13 провинциях поступило 863 800 заявлений от граждан. Идет их проверка, писал Серов, проводятся аресты, а к явившимся с повинной проявляют снисхождение. Как указал Серов в этом сообщении в ЦК, руководство Китая запланировало арестовать в 1955–1958 годах 1 миллион 800 тысяч человек[1260]. Не 3 миллиона, как запомнилось Серову. Но в остальном он в воспоминаниях еще даже смягчает суть событий.
Серов сообщал в ЦК подробности начавшейся в Китае масштабной чистки. Всего с начала 1955 года уже арестовано 535 000 человек. По плану Министерства общественной безопасности (МОБ) КНР, утвержденному в ЦК КПК, 4–5% от общего числа арестованных подлежат расстрелу. С января по август 1955 года включительно расстреляно 6000 человек. На совещании сотрудников МОБ, где местные руководители вносили предложения увеличить количество расстрелов, выступил Ло Жуйцин и сказал: «По указанию товарища Мао Цзэдуна расстреливать нужно поменьше, и если в этом году намеченные планы по расстрелу контрреволюционеров окажутся невыполненными, то это значения иметь не будет. Следует уничтожать только особо опасных преступников и с обязательным условием рассмотрения таких дел судом»[1261].
Кустовое совещание МОБ прошло 15–20 сентября, затем собрали второе совещание 5–9 октября 1955 года. На втором совещании приводились факты необоснованных арестов, избиений и публичных оскорблений в ходе кампании — в результате около 500 человек покончили с собой. По мнению «друзей», писал Серов в ЦК, до 1,5% арестовано необоснованно и до 10% по малозначительным материалам. По указанию ЦК КПК выявленные в ходе кампании контрреволюционные элементы, для ареста которых материалов недостаточно, будут подвергаться «трудовому перевоспитанию» в специально созданных для этих целей лагерях в районах целинных земель северо-восточного Китая. Такому перевоспитанию предполагается подвергнуть в 1955–1956 годах 200–300 тысяч человек[1262].
Кажется, Серов воспринял установку Хрущева — не вмешиваться. Он заканчивает письмо фразой: «Советнический аппарат оказывает помощь, не затрагивая при этом принципиальных установок кампании»[1263].
Процитированный выше документ из архива, никогда и никем еще не упомянутый и до сегодняшнего дня не публиковавшийся, — отражен в мемуарах Серова. Ну и кто это мог написать? Это ли не наглядный пример, подтверждающий авторство Серова?
Если внимательно читать воспоминания Серова, трудно отделаться от впечатления, что автор часто недоговаривает и лукавит, выставляет себя в выгодном свете, приписывает себе заслуги. Когда Серов категорично упрекает министра госбезопасности Игнатьева («хлюпик малодушный»)[1264], который, боясь угроз Сталина, фабриковал «Дело врачей», он как будто забывает, что сам вел дело ни в чем не повинного Федосеева и подвел его к смерти.
Воспоминания Серова можно по праву считать и его саморазоблачением. Он не стесняется открыть читателю свод своих моральных правил. Совершенно подлые приемы у него подаются и рекламируются в облатке «оперативной хитрости». Он настоящий советский человек, которому свойственно двоемыслие. В своем кругу — анекдоты о советской реальности, а наружу — демонстративная преданность советскому режиму.
Конечно, Серову не откажешь в личной смелости. Его рассказ о боевых эпизодах впечатляет. Но ведь и тут проглядывает «высокомерие фронтовика». Подчеркивание примеров персонального риска — своего рода рисовка, притом ложная. Он же генерал, высокопоставленный чиновник, а не рядовой солдат. Кстати, и тут безрассудство и легкомыслие. Зачем было брать с собой в Крым, где еще шли боевые действия, двенадцатилетнего сына Володю?[1265] Но надо отдать должное, Серов умел «держать лицо», выставляет себя всегда молодцом.
Интересен и рассказ Серова, демонстрирующий примат кремлевских страхов над реальностью. Серов, несмотря на то что убедился в ложности сообщений об угрозах, тем не менее был готов проводить предписанные Сталиным карательные акции. Например, в Крайове и в Люблине в октябре 1944 года[1266].
В целом, опубликованные воспоминания Серова — ценный исторический источник, дополняющий и поясняющий многие события сталинского и хрущевского периода. Безусловно, они нуждаются в хронологической коррекции и подлинно научном комментировании. Можно лишь надеяться, что будущие историки смогут это сделать, получив в свои руки полный вариант мемуаров и архива Ивана Серова.