Я уже говорила, что она во многом восхищала меня.

Но было и такое, что мне не особенно нравилось.

Начну с описания ее внешности. Для женщины она была выше среднего роста, стройная и необыкновенно грациозная, с очень медленными и томными движениями. При этом ничто не указывало на нездоровье. Кожа у нее была ровная и сияющая, черты лица правильные и тонкие, глаза — большие, темные и лучистые. Когда она распускала по плечам свои роскошные волосы, я любовалась, какие они мягкие, темно-каштановые, с золотым отливом. Мне нравилось запускать в них пальцы, дивясь их густоте и тяжести. Говоря что-то нежным бархатистым голосом, она откидывалась в кресле, я заплетала ее, расправляла локоны, играла с ними. Боже мой! Если бы я только знала!

Как я и сказала, были в ней черты, которые мне не нравились. Конечно, в ночь нашей встречи она доверила мне тайну своего детства, и это меня покорило, однако с тех пор, стоило мне начать расспрашивать о ней самой, ее матери, ее прошлом, обо всем, что касалось ее жизни, планов, людей, она была настороже и уходила от ответов. Возможно, расспрашивала я слишком настойчиво, а стоило бы уважать торжественное обещание, взятое с отца статной дамой в черном бархатном платье. Однако любопытство имеет беспокойный и бесцеремонный нрав, да и какая девушка покорно вытерпит, если подруга все от нее скрывает? Я задавалась вопросами: что плохого случится, если она расскажет мне о себе, когда я так горячо хочу об этом знать? Или она не верит в мою порядочность? Почему она не доверяет мне, ведь я поклялась, что ни словом до последнего вздоха не обмолвлюсь о ее секретах!

Она грустно улыбалась, упорствуя и не давая мне ни лучика надежды, и было в ее меланхолии что-то не по возрасту холодное.

Нельзя сказать, что мы ссорились из-за этого — она вообще не ссорилась ни по какому поводу. С моей стороны, конечно, было весьма дурно и некрасиво настаивать, но я правда ничего не могла с собой поделать. Вот только мои расспросы были совершенно бессмысленными.

То, о чем она соизволила поведать, по моему мнению, было вопиюще мало, какие-то крохи.

Все расплывчатые ответы можно было свести к трем пунктам.

Во-первых, ее звали Кармилла.

Во-вторых, она принадлежала к древнему и знатному роду.

В-третьих, ее дом находится где-то на западе.

Она не сообщила ни родовых фамилий своей семьи, ни названия поместья, не описала изображения на их гербе, даже не назвала страну, откуда приехала.

Вы, наверное, полагаете, что я беспрестанно одолевала ее расспросами? Вовсе нет. Я выжидала удобного случая, старалась действовать исподволь, намеками. Пару раз я пыталась спрашивать напрямик. Однако какую бы тактику я ни выбирала, меня ждал полный провал. Не помогали ни лесть, ни упреки. Должна отметить, что, уходя от ответов, она мило, смущенно и меланхолично опускала ресницы, страстно заверяя, что я дорога ей и она верит в мою честность. А еще искренне обещала: когда настанет время, я все непременно узнаю, — и у меня не было сил долго на нее обижаться.

Бывало, она обнимала меня нежными руками, прижималась щекой к щеке и шептала:

— Дорогая, твое маленькое сердечко саднит от обиды, но не думай, что я жестока, ибо и в силе, и в слабости я подчиняюсь непреодолимому закону моего естества. Если твое сердечко ранено, то мое дикое сердце кровоточит вместе с твоим. В восторге от моего глубочайшего унижения я разделяю твою безмятежную жизнь, а ты умрешь, да, умрешь самой сладкой смертью, если разделишь мою. С этим ничего не поделать, и чем ближе я буду к тебе, тем сильнее ты станешь отдаляться от меня и стремиться к другим. Посему не пытайся до поры до времени ничего узнать обо мне, просто верь мне всей своей чистой душой.

После подобных высокопарных речей она еще крепче обнимала меня.

Ее порывы и слова были для меня непостижимы.

Я пыталась высвободиться из этих нелепых объятий, которые, надо признать, случались не слишком часто, и, казалось, силы мне изменяли. Ее бормотание лилось в уши, как колыбельная, я словно впадала в транс, из которого выходила, лишь когда она отпускала меня.

В таком загадочном настроении она мне не нравилась. Во время этих сцен я чувствовала волнение, приятное, но чаще смешанное со смутным страхом и отвращением. Я была как в тумане, испытывала приязнь, перерастающую в обожание, и одновременно отторжение и отвращение. Звучит парадоксально, но я не могу по-другому описать свои чувства.

Прошло уже более десяти лет, но рука моя дрожит, когда я пишу эти строки. Воспоминания о тех ужасных событиях, которые мне невольно пришлось пережить, путаные и смутные, но сама история живо и ярко предстает перед моим внутренним взором.

Полагаю, в жизни каждого из нас есть события, когда чувства находятся в бурном смятении, а страсти накалены до предела, и впоследствии происходит так, что именно эти эпизоды уходят на самое дно памяти и забываются быстрее всего.

Иногда загадочная подруга могла час просидеть неподвижно, а потом вдруг брала меня за руку, крепко сжимала и вглядывалась мне в лицо. Щеки ее вспыхивали румянцем, глаза горели, и она тяжело дышала. Она пугала меня этим странным поведением, я испытывала одновременно любопытство и отвращение. В какой-то момент она порывисто обнимала меня и шептала, чуть не плача: «Ты со мной, ты должна… мы всегда будем вместе». Затем резко откидывалась в кресле и закрывала глаза руками, а я едва не падала в обморок, трепеща.

— Разве мы родственницы? — с пылом спрашивала я. — Что ты такое говоришь? Может, я напоминаю тебе кого-то, кого ты любишь? Знай, мне это не нравится. Я тебя совсем не знаю и не понимаю, что происходит, когда ты так смотришь на меня и говоришь такие слова!

Она вздыхала, отворачивалась и отпускала мою руку.

Ее непонятные порывы не были похожи на притворство или шутку, и я словно блуждала в потемках, пытаясь найти хоть какое-то удовлетворительное объяснение. Это выглядело как внезапное выплескивание подавленных чувств или инстинктов. Не было ли у нее, несмотря на заявления матери, кратковременных припадков безумия? Или здесь таился какой-то обман и она скрывала свое истинное лицо? В старинных романах описывались подобные случаи. Может, юноша переоделся в женское платье и пробрался в наш дом с помощью хитрой опытной авантюристки. Однако хоть эта гипотеза и льстила моему тщеславию, слишком многое ее опровергало.

К тому же между редкими бурными порывами Кармилла вела себя совершенно обычно: то веселилась, то тосковала. Порой я ловила на себе ее взгляд, полный неизбывной грусти, а иногда мне казалось, что я для нее пустое место. Манеры ее были совершенно женственные, если не считать непонятных приступов. В движениях сквозила вялая томность, совершенно не совместимая с тем, как ведут себя мужчины в добром здравии.

Привычки ее в некотором смысле были странными. Возможно, городская дама не нашла бы в них ничего необычного, но нам они были в диковинку. Она спускалась в гостиную довольно поздно, не раньше часа дня, ничего не ела, выпивала только чашку шоколада. Мы шли на прогулку, очень короткую, поскольку она очень быстро утомлялась и возвращалась в замок или присаживалась отдохнуть на одну из скамеек среди деревьев. Однако усталость эта была чисто физического свойства, ум ее оставался ясным. Она была прекрасной и умной собеседницей.

Иногда она вскользь упоминала о своем доме или рассказывала какую-нибудь историю, случай из прошлого, где у людей были диковинные привычки и обычаи, о которых мы понятия не имели. Из этих обрывочных сведений я поняла, что ее родина гораздо дальше, чем я предполагала.

Однажды в полдень, когда мы сидели под деревьями, мимо прошла похоронная процессия. В гробу несли миловидную девушку, которую я хорошо знала, — дочь одного из лесничих. За гробом шел убитый горем отец, она была его единственным ребенком. Следом, напевая молитву, парами шли крестьяне.

Я встала почтить память покойной и запела вместе со всеми.

Моя спутница одернула меня, и я удивленно обернулась.

— Разве ты не слышишь диссонанс? — грубо спросила она.

— Напротив, они поют так трогательно, — ответила я, раздраженная тем, что меня прервали, и тревожась, что до людей из процессии долетели ее оскорбительные слова.

Я подхватила молитву, но меня снова прервали:

— Твое пение режет мне слух, — сердито заявила Кармилла, зажимая уши тонкими пальцами. — Кроме того, с чего ты взяла, что у нас с тобой одна религия? Ваши обряды причиняют мне боль, ненавижу похороны! Сколько шуму из-за ничего! Ведь и тебе суждено умереть, все рано или поздно умирают и после смерти становятся только счастливее. Пойдем лучше домой.

— Папа ушел на кладбище со священником. И я думала, ты знала, что ее хоронят сегодня.

— С какой стати? Мне дела нет до каких-то крестьян. Я знать ее не знаю, — сверкнула глазами Кармилла.

— Две недели назад бедняжке привиделся призрак, и с тех пор ей становилось только хуже, пока вчера она не скончалась.

— Не говори мне о призраках. Я уснуть не смогу после твоих рассказов.

— Надеюсь, это не чума и не горячка, — продолжала я, — всего неделю назад умерла молодая жена свинопаса. Она жаловалась, что нечто схватило ее за горло, когда она лежала в постели, и чуть не задушило. Перед этим она была совершенно здорова, а потом стала угасать — недели не прошло, как она умерла. Папа говорит, такие ужасные видения и симптомы бывают при некоторых формах лихорадки.

— Что ж, надеюсь, ее похороны уже прошли и заупокойные молитвы пропеты, а наши уши не будут страдать от этого дисгармоничного бреда. Он меня нервирует. Пойдем подальше.

Мы отошли немного в лес, где стояла еще одна скамья. Кармилла опустилась на нее.

— Присядь со мной, ближе, возьми меня за руку. Сожми крепко-крепко. Еще крепче.

Я в ужасе смотрела, как переменилось ее лицо: потемнело, стало мертвенно-бледным. Она сцепила пальцы, стиснула зубы, нахмурилась и, глядя себе под ноги, затряслась, словно в приступе лихорадки. Она задыхалась и напрягала все силы, чтобы подавить припадок. Наконец из ее горла вырвался судорожный стон, и истерика начала спадать.

— Видишь! Вот к чему приводят церковные песнопения! — наконец проговорила она. — Обними меня, обними крепче. Мне уже лучше.

Мало-помалу она пришла в себя. Возможно, чтобы сгладить мрачное впечатление от произошедшего, она необычайно оживилась и принялась весело болтать. Мы вернулись домой.

Так впервые проявились признаки слабого здоровья, о котором упоминала мать Кармиллы. И впервые я увидела что-то похожее на вспышку гнева.

Однако все эти впечатления улетучились, как летнее облачко. С тех пор я ни разу не замечала за ней ни малейших признаков злобы, за исключением одного случая. Расскажу о нем подробнее.

Как-то мы сидели у окна в гостиной. Через подвесной мост во внутренний двор вошел путник. Я хорошо знала его, он посещал замок пару раз в год.

Это был старый горбун с черной бородкой клинышком. У него были резкие черты лица, какие можно видеть у людей с подобным физическим изъяном, и он улыбался во весь рот, сверкая белыми зубами до клыков. На горбуне была черно-красная кожаная куртка с бесчисленными ремнями и перевязями, с которых свисала всякая всячина. Он нес волшебный фонарь и два ящика. В одном из них, как я помнила, находилась саламандра, а в другой — мандрагора. Отец всегда смеялся над этими чудищами. Они были сделаны из высушенных останков обезьян, попугаев, белок, рыб и ежей, искусно сшитых между собой. Выглядели эти чудища весьма устрашающе. Еще у горбуна были скрипка, ящик с какими-то принадлежностями для фокусов, пара рапир и масок, прикрепленных к поясу, и несколько загадочных футляров, болтающихся на ремнях. В руке он держал черный посох с медным наконечником. За стариком плелась тощая косматая собака. У подвесного моста пес задержался, подозрительно глядя в сторону замка, и жалобно завыл.

Тем временем этот скоморох остановился посреди двора, приподнял нелепую шляпу и церемонно поклонился, сыпля комплиментами на чудовищном французском и не менее убогом немецком.

Затем он достал скрипку и принялся играть какую-то бодрую мелодию, фальшиво подпевая и пританцовывая с такими нелепыми ужимками и проворством, что я рассмеялась, несмотря на заунывный вой собаки.

Горбун, держа шляпу в левой руке, со скрипкой под мышкой, приблизился к окну, беспрестанно улыбаясь и кланяясь. На одном дыхании он выдал хвалебную речь всем своим талантам и умениям, расписывая в красках те искусства, которые он готов продемонстрировать к нашим услугам, а также подвластные ему чудеса и развлечения.

— Не изволят ли высокородные леди приобрести амулет от упыря? Слышал я, он рыщет, словно волк, по этим лесам, — предложил он, уронив шляпу на землю. — Люди мрут от его укусов направо и налево, а мой амулет действует безотказно. Приколите его к подушке, и можете смеяться упырю в лицо!

Амулеты представляли собой полоски тонкого пергамента, испещренного каббалистическими знаками и диаграммами.

Кармилла тотчас купила один амулет, и я тоже.

Мы улыбались, глядя на горбуна. Меня, по крайней, мере, он весьма забавлял. Он смотрел на нас, и в его проницательных черных глазах мелькнуло любопытство. А затем он раскрыл кожаный саквояж, полный маленьких стальных инструментов.

— Взгляните, миледи, помимо других искусств, более или менее полезных, я владею зубоврачеванием, — показывая на инструменты, обратился он ко мне. И громко воскликнул: — Чума разрази этого пса! Смолкни, чудовище! Воет так, что ваши милости ни слова разобрать не могут… У вашей подруги, благородной леди, очень острые клыки. Длинные, как шило, тонкие, как иглы. Ха-ха! Я сразу это приметил, глаз-то у меня наметанный. Наверняка такие зубки причиняют юной леди много хлопот. Полагаю, я как раз тот, кто вам нужен, я могу помочь! Здесь у меня пилка, щипцы, долото, я сделаю клычки круглыми и ровными, если ее милость пожелает. Ведь молодой красивой леди негоже жить с такими зубами, как у рыбы. Ай-яй? Молодая леди сердится? Простите мою дерзость. Я обидел ее?

Молодая леди и правда разозлилась. Она отпрянула от окна.

— Как этот балаганный шут смеет нас оскорблять? Где твой отец? Я потребую навести порядок. Мой отец приказал бы привязать паршивца к колодцу, отхлестать кнутом и выжечь ему клеймо до костей!

Кармилла отошла от окна и опустилась в кресло. Едва она потеряла горбуна из вида, гнев ее угас так же мгновенно, как и вспыхнул. К ней вернулось ее обычное расположение духа, казалось, она забыла о горбуне и его глупой болтовне.

Отец мой в тот вечер был не в духе. Вернувшись домой, он рассказал нам, что заболела еще одна девушка и все симптомы схожи с теми двумя случаями со смертельным исходом, которые произошли совсем недавно. Тяжело заболела сестра молодого крестьянина, они жили всего в миле от замка. Она, как и ее предшественницы, уверяла, что видела привидение, и теперь медленно, но неотвратимо угасала.

— Все три случая, — сказал отец, — имеют рациональное объяснение. Эти бедные люди заражают друг друга суевериями, и им начинают видеться те же кошмары, что сгубили их соседей.

— Однако именно это обстоятельство и пугает больше всего, — заметила Кармилла.

— В каком смысле? — спросил отец.

— Я боюсь начать воображать себе что-то подобное. Мне кажется, это страшнее, чем увидеть привидение на самом деле.

— Все мы в руках Божьих, ничто не случится без его воли. Он отведет беду от всех, кто верует в него. Воистину он наш Создатель, что позаботится о детях своих.

— Создатель? Разве? Следует уповать на природу! — возразила Кармилла моему мягкому отцу. — Болезнь, распространяющаяся по стране, естественна. Природа. Все происходит от нее, не правда ли? Все, что на небе, на земле, под землей, действует и живет по предписанию природы. Я так полагаю.

— Доктор сказал, что сегодня придет, — помолчав, сказал отец. — Хочу знать, что он думает о происходящем. Пусть посоветует, что нам делать.

— В докторах нет никакой пользы, — отозвалась Кармилла.

— А ты болела когда-нибудь? — спросила я.

— Уверена, что так сильно ты никогда не болела, — ответила она.

— Давно?

— Да, очень давно. Я страдала от той самой болезни, о которой мы говорим, но выздоровела и позабыла все. Помню только боль и слабость. Есть на свете болезни и пострашнее.

— Ты была совсем маленькой?

— Можно и так сказать, но давай больше не будем об этом. Мне так тяжело вспоминать, ты же пощадишь подругу?

Она красноречиво посмотрела мне в глаза и нежно обняла за талию. Мы вышли из комнаты. Отец перебирал у окна какие-то бумаги.

— И почему твой папа так любит нас пугать? — передернув плечами, спросила моя прекрасная подруга.

— Что ты, милая Кармилла, он вовсе не собирался этого делать.

— Дорогая, тебе страшно?

— Я боялась бы, если, подобно этим бедняжкам, верила, что на меня может напасть призрак.

— Ты боишься умереть?

— Все мы боимся смерти.

— А что, если мы умрем вместе, чтобы на том свете быть неразлучными? Девушки, пока живы, подобны гусеницам. С наступлением лета они превратятся в бабочек, но до тех пор они лишь куколки, личинки со своим устройством, нуждами и пристрастиями. Так пишет месье Бюффон[11], его толстая книга лежит в соседней комнате.

Позже приехал доктор, и они, закрывшись с отцом в кабинете, о чем-то беседовали некоторое время.

Это был опытный врач шестидесяти с небольшим лет. Он носил пудреный парик, и его бледные щеки были чисто выбриты, словно гладкая тыква. Когда они вышли из кабинета, папа засмеялся и произнес:

— Просто диву даюсь, ведь вы такой мудрый человек. А что вы думаете о гиппогрифах и драконах?

— Как бы то ни было, жизнь и смерть — состояния загадочные, и мы слишком мало знаем об источниках того и другого, — улыбнулся доктор, покачав головой.

Они ушли, и я больше ничего не услышала. Тогда я не поняла, что имеет в виду доктор, но теперь, кажется, догадываюсь.