Тринадцать колоний, из которых впоследствии сложились Соединенные Штаты в их первоначальном виде, провозгласили независимость от Великобритании в 1776 г. Но свобода имеет множество форм. Всего годом ранее охотник Дэниел Бун и три десятка его последователей заявили о независимости иного рода. Погрязнув в долгах, Бун покинул родные края (он жил в Северной Каролине, на берегу реки Ядкин) и отправился на запад. Путешественники воспользовались удобным проходом в Аппалачском горном хребте – Камберлендским перевалом. За месяц они преодолели больше 100 километров, продираясь сквозь густой кустарник и заросли тростника в поисках лучшей земли.

Бун и его последователи нашли то, что искали, на равнинах Кентукки. Обитавшее там племя шауни много лет вело продуманную вырубку деревьев и не выкашивало траву, так что травоядные животные вволю паслись в этих местах. Для людей, привыкших к тяжелому труду, здешние края казались настоящим раем. «Мы никогда еще не видели столь благодатной почвы: повсюду пышно цветет клевер, – восхищался один из буновских компаньонов. – Леса изобилуют дичью». Они назвали свое поселение в честь человека, который привел их сюда: Бунсборо.

Оазисы, которые мерещатся в пустыне, при ближайшем рассмотрении часто оказываются обманом зрения. Последователи Буна вскоре осознали, что вовсе не вознеслись на небо. Нет, здешние изобильные луга не были миражом. Но они издавна служили охотничьими угодьями для шауни, чье присутствие не позволяло Буну и его спутникам свободно выходить за охраняемый периметр Бунсборо. Вынужденные прозябать в немногочисленных примитивных постройках, со всех сторон осаждаемые неприятелем, многие из жителей поселка пали духом и еще до конца года вернулись домой.

На первый взгляд, достижения Бунсборо можно посчитать скромными. Но главным тут оказалось не «что», а «где». Поселение основали на дальней стороне Аппалачских гор, которые до этого более века были барьером (де-юре и де-факто) для продвижения британских поселенцев по Северной Америке. Прокладывая путь через дикие места, Бун открыл проход, через который вскоре потянулись сотни тысяч белых людей в сопровождении темнокожих рабов. Вообще-то Бун не был «первым белым человеком на американском Западе», как уверял один из его биографов. Но он стал первой каплей из того крана, который вскоре открылся на полную.

Бун, этот неотесанный первопроходец, виделся европейским интеллектуалам неотразимо-привлекательной фигурой. Философы эпохи Просвещения считали, что он является образцом человека в его естественном состоянии. Романтики полагали, что перед ними беглец от цивилизации. Маловразумительный биографический очерк о Буне, первоначально напечатанный в виде приложения к истории Кентукки, ходил по Европе, где его переиздали и быстро перевели на французский и немецкий.

Бун появился и на страницах европейской литературы. Британская феминистка Мэри Уолстонкрафт состояла в связи с одним из знакомых Буна и вместе с ним написала и опубликовала беллетризованную версию жизни первопроходца (а попутно родила внебрачную дочь от своего соавтора). Французский писатель-романтик Франсуа Рене де Шатобриан использовал детали биографии Буна для своего эпического произведения «Натчезы», оказавшего большое влияние на тогдашнюю литературу, – о французе, живущем среди индейцев Северной Америки. Лорд Байрон, главный поэт эпохи, в своей поэме «Дон Жуан» посвятил семь строф Буну, который был «счастливее всех смертных».

Однако, как ни странно, сам Бун почти ничего об этом не знал. За границей его вовсю чествовали, но в собственной стране он при жизни не пользовался особым уважением. Он умер в 85-летнем возрасте в 1820 г. В том же десятилетии ушли из жизни Томас Джефферсон и Джон Адамс: по почти невообразимому совпадению оба скончались в один и тот же день, 4 июля 1826 г., – в 50-ю годовщину подписания Декларации независимости. Разумеется, страну охватило настоящее безумие, когда они умерли. «Если бы с небес спустилась огненная колесница, чтобы вознести наших патриархов, – писала одна нью-йоркская газета, – даже это чудо не сделало бы событие более грандиозным».

Кончину Буна никто не воспринимал как «грандиозное событие». Он умер на территории под названием Миссури, западнее Сент-Луиса. У него не было ни денег, ни земли: он жил в небольшом имении сына. Миссурийские законодатели надели черные нарукавные повязки в знак траура по Буну, однако газеты восточной части США лишь через месяц с лишним сподобились сообщить читателям о его смерти, ограничившись лишь коротенькой заметкой. Буна похоронили в безымянной могиле.

Как такое могло произойти? Почему никто ничего не сделал? Неужели руководители США ничего не знали о Буне? Знали. Может быть, они не понимали то, что он олицетворяет? Понимали.

Просто это было им не по душе.

•••

Такое неуважение к Дэниелу Буну может показаться неожиданным. Нам часто преподносят Соединенные Штаты как страну, которая с самого начала вела жизнеутверждающую и энергичную экспансию. Ее основатели вырвали свободу из рук империи-угнетательницы, превратив подданных в граждан, а колонии – в штаты, и стремились распространять республиканскую форму правления на запад, через весь континент, от моря до моря. Такие люди, как Дэниел Бун, вроде бы и требовались для выполнения этой национальной миссии.

Однако на пути Буна постоянно возникали препоны. Британцы постановили, что Аппалачские горы – граница белых поселений, так что путешествие Буна на запад считалось преступлением. Но и окончание британского владычества мало улучшило положение Буна. Основатели США с неприкрытым подозрением поглядывали на первопроходцев вроде него. Их считали «отбросами» нации (как писал Бенджамин Франклин), «не лучше плотоядных животных» (Гектор Сент-Джон де Кревкёр), «белыми дикарями» (Джон Джей)[7]. Джордж Вашингтон после революции предупреждал о «заселении, или, скорее, чрезмерном освоении Западного края… кучкой разбойников, отвергающих всякую власть». Чтобы предотвратить это, он предлагал установить границу расселения для своих сограждан (точно так же, как британцы ограничивали расселение «белых людей» по Северной Америке) и преследовать как правонарушителя всякого, кто пересечет ее.

Это противодействие носило, в частности, социальный характер: отцы-основатели были людьми утонченными и просвещенными, им не слишком нравилась грубая жизнь на фронтире. Существовали и более глубинные причины. Как обнаружили поселенцы Бунсборо, Соединенные Штаты не единственная страна, претендующая на земли к западу от Аппалачских гор. Коренные народы (организованные в нации, племена, конфедерации и другие долговременные общности) имели собственные карты, свой подход к проведению границ в Северной Америке. И в конце XVIII в. они могли отстаивать свои представления силой.

Так что Дэниел Бун затрагивал больную тему. Притащив белых поселенцев на запад, он вторгся в индейские земли. А значит, предстояли сражения, причем такие, в которые легко могли втянуться власти Соединенных Штатов. К тому же речь шла, по сути, о неприятном размывании грани между европейцем и аборигеном. Бун убивал индейцев, не раз попадал к ним в плен, его брат и два сына погибли от рук индейцев. Однако во время очередного пленения его приняло к себе семейство шауни. Там он получил имя Шелтови (Большая Черепаха) и, по его словам, завязал «чрезвычайно дружелюбные и добросердечные» отношения с «новыми родителями, братьями, сестрами и друзьями».

Именно такого рода истории побуждали Джорджа Вашингтона восстановить старую британскую границу. Для него это были не просто отвлеченные философские материи – дело касалось его лично. Значительная часть состояния Вашингтона приходилась на обширные земельные владения на западе. Политик сознавал, что эта земля сохранит свою ценность, лишь если он сам сможет контролировать ее продажу и заселение. Так что для него представляли нешуточную угрозу «разбойники» вроде Буна, которые забирали землю без разрешения владельцев, проживающих на востоке США. Причем Бун представлял особую угрозу, ведь он замахнулся в Кентукки на то, на что претендовал сам Джордж Вашингтон.

Но право собственности на столь отдаленные территории было трудно сохранять, находясь на востоке. Во время Войны за независимость США Джордж Вашингтон оставил свои обширные поместья под ненадежным управлением своего дальнего кузена Лунда Вашингтона. Лунд надзирал за ними не слишком бдительно, и предприимчивые проходимцы-сквоттеры обосновались в некоторых западных владениях Вашингтона (не в кентуккийских, а в более северных). Разгневанный политик решил навести порядок и лично перебрался через Аппалачские горы – эдакий мститель-землевладелец.

Эта экспедиция не очень ослабила его презрение к поселенцам. Он отмечал, что их стычки с индейцами порождают «убийства и общее неудовольствие». По его словам, первопроходцы «трудились крайне мало», и «самая малость» могла заставить их отказаться от верности Соединенным Штатам.

Вашингтон добился порядка, но по-прежнему питал сомнения насчет политической благонадежности западных поселенцев. Его опасения подтвердились в 1790-е гг., когда жители пенсильванской глубинки отказались платить федеральный налог на алкоголь и угрожали отколоться от США вооруженным путем. Это было своего рода новое Бостонское чаепитие, только на сей раз не с чаем, а с виски. Несмотря на то что Вашингтон сам недавно возглавлял революционное движение, направленное против финансовых махинаций далекого правительства, его симпатии к бунтовщикам быстро улетучились. Их сопротивление, жаловался он Джефферсону, стало «чересчур открытым, серьезным и буйным, чтобы и дальше закрывать на него глаза».

Джордж Вашингтон снова поскакал на запад через горы – на сей раз для того, чтобы подавить восстание. Ему повезло – мятежники разбежались еще до прибытия отряда. Так или иначе, данный эпизод, как отмечает историк Джозеф Эллис, пока остается «первым и единственным случаем, когда действующий американский президент командовал войсками на поле боя».

•••

Раздражение Джорджа Вашингтона в отношении этих первопроходцев не означало, что он против экспансии. Он и другие отцы-основатели приветствовали ее в долгосрочной перспективе. Но в краткосрочной существовали проблемы. Страна была огромной, но власть в ней не могла похвастаться силой. Сквоттерами, устремившимися за горы, было невозможно управлять, а войны, которые они неизбежно затевали, обходились во всех смыслах дорого. Поэтому Вашингтон настаивал, чтобы заселение земель шло «компактно», под строгим надзором. Это позволяло избежать превращения фронтира в прибежище для бродяг вроде Буна, не признающих никакой власти, и сделать его краем цивилизации, распространяющейся плавно и неуклонно.

Чтобы реализовать такое представление, основатели придумали для фронтира особую политическую категорию –территория. В американской революции участвовал союз штатов, но границы этих штатов были нечетко очерчены, а в западных частях страны порой даже перекрывали друг друга. Вместо того чтобы разделить земли фронтира между штатами, лидеры республики заключили договоры, согласно которым ни один из атлантических штатов не должен выходить за пределы реки Миссисипи, обозначившей западную границу страны. Западные земли, таким образом, перешли в распоряжение федерального правительства. Ими предполагалось управлять не как штатами, а как территориями.

Федеральное правительство взяло на себя контроль над первой из таких территорий в 1784 г., когда Вирджиния отказалась от притязаний на обширный участок земли к северу от реки Огайо. Эта уступка произошла менее чем за два месяца до того, как Соединенные Штаты официально получили независимость, – когда Британия ратифицировала Парижский договор. Иными словами, название «Соединенные Штаты Америки» с самого начала было неточным. Уже тогда это был не союз штатов, а объединение штатов и одной территории.

К 1791 г. все атлантические штаты за исключением Джорджии последовали примеру Вирджинии и отказались от претензий на дальние западные земли. Так что в том году собственно штаты составляли лишь чуть больше половины общей площади страны (55%).

Но что такое территория, не являющаяся штатом? Важно отметить, что в конституции об этом почти ничего не говорилось, кроме одной фразы: конгрессу предоставлялось право «распоряжаться территорией или иной собственностью, принадлежащей Соединенным Штатам, и устанавливать необходимые для этого правила и законоположения». Таким образом, в этом основополагающем документе, где подробнейшим образом описывались выборы, разделение властей и механизм внесения поправок, не было ни слова о том, как управлять огромной частью страны.

Вместо этого территориальную политику определял ряд законов, самый известный из которых – Ордонанс о Северо-Западе 1787 г., относившийся к значительной части нынешнего Среднего Запада (похожие законы были приняты и для других регионов). Ордонанс о Северо-Западе, по сути, стал частью национальной мифологии. В учебниках его превозносят за предложение территориям статуса штата «на равных правах с первыми штатами во всех отношениях». Для этого территория должна была просто преодолеть определенный порог численности населения: при наличии 5000 свободных людей разрешалось создать свой законодательный орган, при наличии 60 000 (или менее, с разрешения конгресса) территория могла стать штатом.

Речь, однако, шла овозможности. Ничто из этого не даровалось автоматически, так как конгресс оставлял за собой право поощрять или сдерживать развитие территорий и активно использовал его. Порой он отвергал, игнорировал или деликатно отклонял петиции о присвоении статуса штата. Вот почему Линкольн, Западная Дакота, Дезерет, Симаррон и Монтесума не штаты, хотя все эти территории когда-то хотели получить такой статус.

Более того, конгресс имел право безраздельно распоряжаться территорией, пока она не станет штатом. Поначалу каждой территорией должны были управлять назначенный губернатор и три судьи. Даже после того, как территории разрешалось обзавестись своим законодательным органом, губернатор мог налагать вето на законопроекты и распускать законодательное собрание.

«В сущности, – писал Джеймс Монро, один из авторов Ордонанса, – это было колониальное правительство, сходное с тем, которое властвовало в сих штатах еще до революции». Джефферсон признавал, что эта первая фаза развития нового государства походила на «олигархическую деспотию».

Это была меткая характеристика. Первый губернатор Северо-западной территории Артур Сент-Клэр, консервативный шотландец, бывший адъютант Вашингтона, терпеть не мог демократию. Он считал себя «несчастным бедолагой, изгнанным на другую планету». Территория виделась ему «зависимой колонией», населенной не «гражданами Соединенных Штатов», а «подданными» (один из территориальных судей окрестил их «белыми индейцами»). Полагая, что жители территорий слишком «невежественны» и «плохо подготовлены» для того, чтобы управлять собственной землей самостоятельно, Сент-Клэр вовсю пользовался своими весьма широкими полномочиями, чтобы препятствовать появлению здесь штатов.

То же самое происходило и на Луизианской территории, которую Джефферсон в 1803 г. приобрел у Франции. Политики Восточного побережья очень беспокоились насчет обитателей этих новых земель – английских поселенцев, католиков, свободных темнокожих, индейцев, обладателей смешанной крови. «Наша конституция никогда не распространялась – и не может распространяться – на дикие земли Запада», – предостерегающе отмечал член палаты представителей конгресса Джозайя Куинси, будущий президент Гарварда.

Джефферсон сочувствовал таким взглядам. Он утверждал, что жители Луизианы «не способны к самоуправлению, как к нему не способны дети», добавляя, что «принципы народовластия лежат совершенно вне их разумения». Вместо того чтобы позволить Луизиане пройти обычные процедуры в рамках Ордонанса о Северо-Западе, Джефферсон добавил в политическую эволюцию территории новую начальную фазу – военное правительство – и направил туда сухопутные силы для поддержания мира. К 1806 г. на Луизианской территории размещался самый крупный армейский контингент в стране.

Назначенный Джефферсоном губернатор Луизианской территории, подобно Артуру Сент-Клэру, жаловался на «невежество» жителей Луизианы. По его мнению, если им разрешить голосовать, «это станет опасным экспериментом».

Луизианцы протестовали против такого лишения прав. «Неужели политические аксиомы Атлантики превращаются в проблемы, когда их переносят на берега Миссисипи?» – вопрошали их представители по пути в Белый дом. Но в ответ на упреки Джефферсон лишь пожал плечами и ничего не предпринял.

•••

На самом деле Томас Джефферсон не был противником экспансии – в этом смысле он ничем не отличался от Джорджа Вашингтона. Просто ему, как и Вашингтону, требовался контролируемый процесс.

В мечтах Джефферсон видел Соединенные Штаты раскинувшимися «по всему Северному, а то и Южному континенту, чтобы люди говорили там на одном языке, имели сходную систему правления и подчинялись схожим законам». Однако Джефферсон полагал, что осуществление этой туманной фантазии – дело «отдаленных времен». В том, что касалосьтемпов экспансии, его амбиции были поразительно скромными. В своей инаугурационной речи он с восхищением говорил об «обширной и изобильной земле», простирающейся от Атлантики до Миссисипи, и предрекал, что там «хватит места для наших потомков до тысячного колена».

Несмотря на кажущуюся удовлетворенность изначальными масштабами страны, Джефферсон вошел в историю как экспансионист из-за приобретения Луизианы, благодаря которому страна распространилась далеко на запад от Миссисипи. Но это была скорее импульсивная покупка, чем продуманное приобретение. Посылая в Париж представителей, которым предстояло вести с Наполеоном переговоры об этой сделке, он даже не пытался получить такие огромные участки западных земель. Ему были нужны важные порты на берегу Мексиканского залива. В этом смысле очень показателен первоначальный ответ джефферсоновского эмиссара на предложение Наполеона продать американцам всю Французскую Северную Америку: «Я ответил отказом, пояснив, что желания наши распространяются лишь на Новый Орлеан и Флориды»[8].

Джефферсона больше заботили порты, а не земля – он не стремился найти пространство для поселенцев. Даже после присоединения Луизианы она не была в его глазах местом для жизни белых людей. Значительная часть этих земель по-прежнему находилась в руках индейцев, и, как писал Джефферсон, «лучше всего устроить так, чтобы в течение некоторого времени эти края» продолжали оставаться индейскими. По его представлениям, вся эта земля (за исключением Нового Орлеана и окрестностей) должна была оставаться «еще продолжительное время закрытой» для белого человека. Он считал, что вместо быстрого освоения новой территории белым следует не спеша заселять долину реки Миссисипи, «компактным образом продвигаясь по мере того, как их численность умножается». Если белые поселенцы будут держаться отведенной им территории и не станут размножаться слишком уж стремительно, они могут легко ассимилироваться на этих землях.

Именно так смотрели на ситуацию отцы-основатели. Им казалось, что покупка Луизианы дает возможность легко осуществить эти представления. Если индейцев восточной части США удастся убедить отойти на запад от границы белых поселений и если белых людей удастся удержать на востоке, уговорив их ограничиваться «компактным продвижением», тогда места хватит всем – даже «потомкам до тысячного колена», как сказал Джефферсон.

•••

Джефферсон и Вашингтон полагали, что белых людей можно убедить заселять земли, как выражались эти два отца-основателя, «компактно», – иными словами, что растущее население не потребует такого уж большого пространства. Это было довольно разумное предположение, особенно если учесть, как медленно росло европейское население до этого. С 1 по 1000 г. н. э. население Западной Европы увеличилось всего на 6%. В последующие семь столетий процесс пошел быстрее: за это время число жителей региона возросло более чем вдвое. Однако и такую скорость нельзя назвать огромной. К 1700 г. самые подробные из доступных статистических данных позволяли заключить, что численность населения Англии должна удваиваться лишь каждые 360 лет.

Североамериканские колонии в этом смысле не так уж отличались от Западной Европы, во всяком случае поначалу. В Джеймстауне, первом постоянном британском поселении в Северной Америке, основанном в 1607 г., так много народу умирало от болезней, что рождаемость превысила смертность лишь в 1690-е гг. На протяжении полутора веков после основания Джеймстауна фронтир белых поселений продвигался на запад очень медленно – со скоростью примерно километр в год.

Однако к середине XVIII в. ситуация стала меняться. Первым это заметил Бенджамин Франклин. В 1749 г. он организовал перепись населения Филадельфии и начал собирать данные о численности жителей Бостона, Нью-Джерси и Массачусетса. Цифры его поразили. Население колоний не просто росло, а удваиваласькаждые 25 лет. Если так пойдет и дальше, предсказывал Франклин (с немалым воодушевлением), в колониях Северной Америки уже через столетие будет проживать больше англичан, чем в самой Британии.

Это стало настоящим откровением. Франклин сейчас больше всего известен своими опытами с электричеством и многочисленными изобретениями (среди которых бифокальные очки, молниеотвод, циркуляционная печь, катетер для отвода мочи), но демографические штудии тоже составляют часть его наследия. Его выкладки быстро распространились по Европе (имя их автора при этом упоминалось лишь иногда), на них стали опираться такие философы, как Адам Смит и Дэвид Юм. Мрачное предсказание экономиста Томаса Мальтуса о том, что количество производимых пищевых продуктов никогда не сможет угнаться за ростом численности населения, тоже во многом основывалось на расчетах Франклина для Северной Америки (которые, ужасался Мальтус, показывают «стремительный рост, не имеющий прецедентов в истории человечества»). Мальтус, в свою очередь, оказал большое влияние на Чарльза Дарвина. В экземпляре книги Мальтуса из библиотеки Дарвина подчеркнуты цитаты из Франклина.

Франклин оказался прав – поразительно прав, неожиданно прав. Как он вообще пришел к такому выводу? Ведь всеобъемлющие данные по численности населения Соединенных Штатов удалось впервые собрать лишь в 1790 г. – в год смерти Франклина. Столетие спустя, в 1890 г., очередная перепись показала, что численность населения страны выросла за это время примерно в 16 раз, т. е. речь действительно идет об удвоении каждые 25 лет с отклонением от прогнозаменее чем на¹/₇%. А в 1855 г., ровно через 100 лет после того, как Франклин опубликовал свое предсказание, численность населения в США впервые оказалась больше, чем в Великобритании.

Дело в том, что Франклин раньше других увидел признаки взрывного роста небольшой популяции англоязычных белых и их чернокожих рабов. Они заселяли континент, жителей которого до этого изрядно выкосили болезни, обладали эффективными сельскохозяйственными технологиями и имели тесные экономические связи с Британией, центром промышленной революции. Такое сочетание неизбежно вело к резкому росту численности населения.

Когда США получили независимость, во Франции проживало около 30 млн человек. В 1900 г. численность населения Франции лишь ненамного превышала 40 млн. В год обретения независимости число жителей Соединенных Штатов составляло всего 3–4 млн – примерно в 10 раз меньше, чем во Франции. Но к 1900 г. оно дошло до 76 млн, почти вдвое превысив французское. И если на протяжении 150 лет после основания Джеймстауна фронтир продвигался в среднем менее чем на три километра в год, то в первой половине XIX в. он мчался на запад со средней скоростью почти 25 километров в год и остановился лишь на Тихоокеанском побережье.

Такого роста никто прежде не видел. Отчасти он был обусловлен притоком людей из Европы и Азии, однако ни в одном десятилетии XIX в. увеличение численности населения не обеспечивалось иммиграцией более чем на треть. Как указывал тот же Франклин, по большей части население прирастало старомодным способом – благодаря плодовитости, порождавшей поток поселенцев. Пригодные для земледелия просторы казались беспредельными, и поселенцы неудержимо распространялись по ним, словно бактерии.

«Идет волна за волной, – встревоженно писал представитель племени оджибве, – и это людское море кажется безбрежным».

Это можно легко проследить по тем городам, которые построили поселенцы. В 1810 г. Цинциннати был просто деревней, но уже в 1815 г. там имелась девятиэтажная паровая мельница, а в 1830 г. – флот из 150 пароходов. За 60 лет, в период с 1830 по 1890 г., Чикаго превратился из поселка, где жило меньше 100 человек (из которых всего 14 являлись налогоплательщиками), во внушительный мегаполис с первым в мире плотно застроенным кварталом небоскребов и более чем миллионным населением – несмотря на то, что в 1871 г. этот город сгорел дотла.

Практика успешного возрождения из пепла вообще оказалась на удивление распространенной. Застраиваемые поспешно и с минимальным вниманием к принципам зонирования, города поселенцев полыхали с пугающей частотой. Но даже огонь не мог остановить этот нескончаемый поток.

•••

Взрывной рост белого населения не оставил камня на камне от представлений о стране, заложенных отцами-основателями. Великая джефферсоновская система, господствовавшая в ней на протяжении первых десятилетий ее существования (с «полуколонизированными» западными подданными), попросту не выдержала столкновения с реальностью. Слишком уж много развелось Дэниелов Бунов. К 1830-м гг. федеральное правительство отказалось от судебного преследования сквоттеров, официально разрешив им покупать землю. В 1860-е гг. власти даже начали раздавать участки государственной земли, «гомстеды», практически всем гражданам, которые желали на них обосноваться.

Территории с большой долей белого населения быстро становились штатами. Калифорния, полная искателей золота, всего за два года перешла от режима военного правления к статусу штата. И хотя жители оставшихся территорий все еще протестовали против неравноправия (территориальная система – «самая позорная из всех систем колониального правления, которые когда-либо появлялись на земле», сетовал делегат от территории Монтана), основания для жалоб постепенно сходили на нет. Назначаемые из центра губернаторы утратили часть своих полномочий, а после 1848 г. новые территории пропускали первую стадию правления (безраздельное владычество федеральных чиновников) и сразу обзаводились местным двухпалатным законодательным собранием.

Общая культура тоже изменилась. Поселенцев уже не называли «разбойниками» или «белыми дикарями», прозябающими на задворках цивилизации. Теперь они обрели новый образ – их именовалипионерами, т. е. первопроходцами. Из нарушителей закона они превратились в гордых знаменосцев бурно развивающейся нации.

Сквоттеры стали пионерами, и репутация Дэниела Буна восстановилась. Посмертно его провозгласили одним из почетных отцов-основателей США. В 1851 г. на ступенях Капитолия появился памятник: первопроходец с фронтира (подозрительно похожий на Буна) сражается с индейцем. Изваяние простояло на этом месте более века. Что касается художественной литературы, то невероятно популярные романы Джеймса Фенимора Купера из эпопеи о Кожаном Чулке («Зверобой», «Последний из могикан», «Пионеры» и т. п.), выходившие с 1820-х по 1840-е гг., рассказывали захватывающие истории о Натаниэле Бампо, прототипом которого тоже явно служил Бун. Эти романы прочно закрепили образ этого грубоватого героя фронтира в национальном сознании. Натаниэль Бампо, Дэви Крокетт, Кит Карсон, Дикий Билл Хикок[9] – можно проследить цепочку подобных Буну личностей и персонажей вплоть до Джона Уэйна и Хана Соло.

Отцы-основатели не сомневались, что страна будет расширяться, но лишь в середине XIX в. неприкрытое и стремительное завоевание континента стало казаться неизбежным. В 1845 г. журналUnited States Magazine and Democratic Review выразил преобладавшие в то время настроения, написав, что американскому народу «явно суждено широко распространиться по континенту, отведенному ему Провидением Господним».

Страна, в начале своего существования напоминавшая Британскую империю, с центрами власти на востоке и подчиненной территорией на западе, благодаря взрыву популяционной бомбы превратилась в нечто совсем иное – в бешено расширяющуюся империю поселенцев и первопроходцев, захватывающих землю и сметающих все на своем пути.