Стефан и Эдит, в остромодной одежде, с резким иностранным акцентом и загадочным прошлым, так и не впишутся в новое окружение. Жизнь в Британии 1950-х годов была омрачена трудностями иного рода. Всегда предприимчивые по духу, они изо всех сил старались ассимилироваться и заново влиться в общество. Стефан и Эдит много работали, управляя рестораном «Паприка», в котором была установлена первая в Стратфорде-на-Эйвоне машина для приготовления эспрессо. Они открыли магазин Shakespeare’s Doorstep, торгующий туристическим китчем, и еще один, магазин женской моды с французским названием Chez Vivienne. Жизнь в Стратфорде-на-Эйвоне спокойно шла своим чередом, но мои бабушка и дедушка никогда не чувствовали себя полностью желанными гостями, и их попытки подняться в обществе в конечном итоге провалились. Эдит сетовала на то, что, хотя она часто приглашала соседей на ужин, их никогда не приглашали в ответ. Их ресторан, несмотря на свою популярность, так и не получил лицензию на продажу спиртных напитков от местного совета.

Необходимость обеспечивать семью, непростая задача начать жизнь с нуля и тонко завуалированная ксенофобия не позволили Стефану продолжить музыкальную карьеру в новой стране, которую он избрал своим домом. Естественно, играть и сочинять он никогда не прекращал, и его талант был неоспорим. Подозрительность соседей сменялась благоговением, когда вечерний воздух наполняла чудесная игра Стефана на фортепиано. Чаще всего по вечерам он исполнял свои композиции на «Блютнере», убаюкивая соседей. Мой папа любил засыпать под игру своего отца, а я, в свою очередь, засыпала под его игру. Я очень дорожу воспоминаниями об этом и храню их в самой ценной коллекции впечатлений.

Есть одно телевизионное выступление на канале ITV Midlands, в котором Стефан был музыкальным гостем, – это шоу под названием «Радужная комната», которое вела популярная телеведущая детских программ Джин Мортон. У меня есть запись этого выступления. Моему папе оно никогда не нравилось, он на уровне инстинктов всегда чувствовал снисходительное отношение к своему отцу. Прослушав запись, я поняла, что он имел в виду.

– Это было что-то типично венгерское, не так ли? – спрашивает его Джин на бодром королевском английском.

Ее тон свидетельствует о том, что для нее человек за роялем и музыка, которую он играет, – это прежде всего что-то иностранное.

– Да, – несколько смущенно отвечает Стефан и добавляет: – Я сочинил ее специально для этого шоу.

– О, как мило, – говорит она, и я вздрагиваю.

Как бы это ни было принято в моей семье, я сомневаюсь, что Стефан подолгу сожалел о своих решениях. В записях он не раз повторяет, что переезд в Америку не гарантировал бы ему успешной музыкальной карьеры и что приоритетом для него всегда оставалась семья. Как бы то ни было, Юлия вспоминает, как ее отец часто указывал на титры, когда они вместе смотрели фильмы:

– Я его знаю! – повторял Стефан, глядя на имена венгерских композиторов и продюсеров, которые, в отличие от него, рискнули и переехали в США. В такие моменты сонный городок Стратфорд-на-Эйвоне, должно быть, казался очень далеким от Голливуда.

* * *

– Странно, – задумчиво произносит Юлия, прочитав черновой вариант первой главы. – Ты так красиво пишешь о моем отце, но изображаешь его в каком-то романтизированном свете… Насколько я помню, он был не такой.

– Но, дорогая, – вмешивается моя мама, выделяя последнее слово со своим сильным немецким акцентом, – эта глава описывает его жизнь еще до всех травмирующих событий.

– Да, я знаю, – отвечает Юлия, продолжая смотреть в пустоту. Ей требуется мгновение, чтобы сопоставить человека, которого она знала, с главным героем этой истории.

Наверное, это странное ощущение – видеть, как ее отец оживает глазами другого человека. Она так пристально смотрит вдаль, что мне кажется, будто я читаю ее мысли. Этот разговор вдохновляет на размышления о том, каким я изобразила своего дедушку. В последующие дни, по мере приближения Рождества, эти мысли просачиваются все глубже. Я никогда не собиралась редактировать резкие выпады Стефана и его высокомерие, его самоуверенность и грубость. Безусловно, в этой книге он ожил благодаря мне. Эта история – отражение Стефана. Как и в музыке, когда один музыкант оживляет произведение другого, исполнение получается разным, хотя мелодия одна и та же.

Несомненно, Иштван Бастай был совсем не тем человеком, что Стефан де Бастион. На протяжении всей жизни мы неизбежно меняемся, независимо от того, красиво и предсказуемо наше бытие или наполнено экстремальными взлетами и падениями. То, что Стефан пережил во время Холокоста, оставило в нем много гнева. Гнев вырывался наружу в громких, грубых выкриках на венгерском языке, которые могли быть безобидными по смыслу, но Рихарда и Юлию эти резкие тона тайного языка их родителей приводили в ужас. Особенно чувствительный к холоду и любым запахам, отдаленно напоминающим ему серу и дым, Стефан резко реагировал приказами и комментариями вроде «Закрой окно!» и «Яйцо воняет!» – кстати, это две из немногих венгерских фраз, дошедших до моего поколения.

Именно Элизабет и Петер, дети Эдит от первого брака с Ласло Шомодьи, возможно, испытали на себе худшие проявления Стефана и тяжесть его самых резких высказываний. Петера даже зовут не Петером. Настоящее имя Петера – Стефан. Я не помню, сколько мне было лет, когда я об этом узнала, но помню, что это буквально взорвало мой мозг. Видимо, с появлением нового мужчины в доме нашлось место только для одного Стефана, поэтому сына Эдит заставили привыкать к новому имени. Не могу отделаться от ощущения, что это все, что нужно знать, чтобы получить представление о масштабах моего деда. Это отбрасывает длинные тени и отражает общую картину того, что получили от отчима дети Эдит.

После смерти Аладара в 1955 году Катица переехала в Англию, чтобы жить с сыном и его семьей. У моего папы сохранилось много ярких воспоминаний о матери в последние годы ее жизни. Они рисуют печальную картину, которую я узнаю в историях других, переживших Холокост. Их души продолжали жить, но болели, истерзанные тяжелой утратой и оторванные от всего, что они знали. Это песня безмолвного страдания, тихий и болезненный плач, горечь утраченных личностей и пережитого опыта. Это такой грубоватый, лишенный блеска заключительный акт для сильной и артистичной Катицы. В Англии она доживает до преклонного возраста, но это приносит с собой горькое одиночество. Изолированная из-за незнания языка и культуры, она проводит большую часть дней в своей комнате над рестораном, выкуривая одну сигарету за другой. Перепачканными никотином пальцами она хваталась за ручку трости и колотила по доскам, призывая к себе работавших внизу членов семьи. Иногда она играла на рояле, перебирая клавиши скрюченными от ревматизма пальцами и наигрывая слабый вальс. В те дни Катица неожиданно нашла в Петере друга. Они оба так ценили, когда им было с кем поговорить на родном языке, было с кем вспомнить о потерянном доме.

Каждый в семье, кто получил новую фамилию «де Бастион», нес тяжкое бремя: не зная языка, не понимая, как себя вести и что делать, страдал в одиночестве. В конце жизни Эдит однажды призналась моей матери, что ей часто снится один и тот же сон. Почти каждую ночь она видела, как сидит на крыльце многоквартирного дома в Будапеште, а безликие солдаты в форме подходят и забирают ее.

Я не хочу знать, какие кошмары посещали Стефана.

Разбирая с сестрой очередную коробку с фотографиями, я наткнулась на пару великолепных снимков с новогодней вечеринки в Стратфорде-на-Эйвоне. Стефан и Эдит позируют в центре группового снимка с тремя друзьями. Улыбки, фужеры с шампанским и праздничные шляпы. Эдит сияет. Ее темные волосы уложены в прическу и прекрасно оттеняют фарфоровую кожу. На руке сверкает массивный браслет, что придает ей особенно моложавый вид. Она широко улыбается и выглядит уверенной в себе и счастливой. Стефан выглядывает из-за ее спины и ухмыляется, демонстрируя все свои другие черты характера: обаяние, чувство юмора, остроумие и теплоту. Все мы – существа сложные, и Стефан не исключение. Глядя на него, запечатленного в этот момент, я чувствую уверенность в том, что правильно рассчитала баланс.

В этом не было необходимости, но через пару дней после нашего разговора Юлия отозвала меня в сторонку и сказала, что, по ее мнению, это прекрасно, как я отражаю образ Стефана, что она дает мне свое благословение и я должна и дальше следовать зову сердца, прислушиваясь к своему инстинкту.

На протяжении всего этого процесса я испытывала огромную благодарность за то, что у меня есть кассеты. Слышать, как Стефан рассказывает свою историю, знакомиться с его голосом, со всеми его интонациями и выводами – поистине невероятный опыт. Величайший подарок – знать, что он хотел, чтобы его история была рассказана. Вскоре после того, как я начинаю путешествие, Стефан прерывает рассказы о детстве своей мамы и обращается непосредственно к слушателю. Его тон легкий, а последнее слово переходит в смех.

Надеюсь, вы не просто шутите, лишь бы чем-то меня занять. Надеюсь, вы действительно используете это для чего-то полезного.

Многие поколения пытались получить компенсацию за то, что случилось с моей семьей. В начале 1990-х и мой папа, и Петер пытались заставить Венгрию вернуть украденное в Будапеште имущество, но безуспешно. При поддержке Офиса по материальным претензиям евреев они прошли через долгие и утомительные судебные разбирательства. В конце концов моему отцу предложили компенсацию в размере 250 евро за жилой дом на площади Святого Стефана в центре Будапешта. Он отказался.

Германия отказалась выплатить нашей семье компенсацию за многоквартирные дома, которыми владел отец Аладара, Якоб Хольцер, в Берлине, сославшись на долги его сына Эмиля и якобы имевшуюся у него судимость в качестве основной причины отказа.

По оценкам, около четверти миллиона немцев принимали непосредственное участие в убийстве евреев, и это не считая миллионов солдат и гражданских лиц в странах-союзницах, которые с готовностью к ним присоединились. Для геноцида необходимо активное согласие миллионов. При таком количестве виновников и бенефициаров Холокоста истинную стоимость утраченного невозможно ни оценить, ни возместить. Одни люди продвигались по карьерной лестнице, занимая вакантные рабочие места евреев, которых насильно сместили с их должностей, а другие за бесценок скупали недвижимость и предприятия, принадлежавшие ранее евреям, и никогда не сталкивались с последствиями. Так украденное богатство до сих пор передается из поколения в поколение.

Большинство лиц, виновных в Холокосте, так и не предстали перед судом за свои преступления. Хотя нескольких высокопоставленных нацистов судили сразу после Нюрнбергского процесса, большинство так и не были привлечены к ответственности. В большинстве своем эти люди попросту вновь стали членами общества и продолжили жить, сохранив свои личные и профессиональные позиции.

Для переживших Холокост и их детей нет справедливости, даже если они и получили компенсацию. Нет справедливости и в мире, где политический маятник снова качнулся в сторону ультраправых. В то время как судебные дела против Германии и Венгрии, возбужденные выжившими евреями, продолжаются по сей день, антисемитизм и общее невежество шагают по всему миру. О какой справедливости можно говорить, если совершенные преступления в значительной степени вычеркнуты из учебников истории и нашего коллективного сознания? В 2019 году газета Guardian опубликовала результаты опроса, проведенного по заказу Фонда памяти жертв Холокоста в Великобритании. Он показал, что каждый двадцатый взрослый британец вообще не верит в то, что Холокост имел место. Аналогичный опрос показал, что каждый десятый молодой американец (в возрасте от 18 до 39 лет) либо считает Холокост мифом, либо никогда о нем не слышал.

До завершения первого черновика этой книги оставалась пара недель. Я сидела на заднем сиденье такси, направляясь на вокзал Мэрилебон. Болтливый и дружелюбный водитель, родом из Албании, рассказал мне, что он и его семья живут в Великобритании уже почти двадцать лет. Только я собралась спросить, чувствует ли он себя здесь желанным гостем, учитывая усиление в стране антииммигрантской риторики, он совершенно серьезно и неожиданно произнес:

– Жаль, что Гитлера больше нет.

Поначалу я решила, что ослышалась. Я опустила руку на подголовник пассажирского сиденья перед собой и даже не пыталась скрыть растерянность и шок, написанные на моем лице.

– Что вы сказали?

– Он был мощным лидером! Знаете, нам сейчас таких не хватает…

– Но он убил шесть миллионов евреев. – Я стараюсь преподнести эту реплику так, как артист преподносит кульминационный момент.

– Да, но в каждой стране есть свои плюсы и минусы, – ответил он.

Я откинулась на спинку кресла и произнесла:

– Гитлер посадил моего дедушку в концлагерь.

Мои слова звучат по-детски и, кажется, исходят откуда-то изнутри.

Водитель ошеломленно замолчал. По его глазам я вижу, что он поражен. Мне хотелось видеть в его взгляде сочувствие, хотя, возможно, это было смущение. Он явно не ожидал, что столкнется с человеком, которого лично затронула эта тема. В этот момент мы подъехали к месту моего назначения.

– Возможно, это и к лучшему, что мы здесь и сейчас, – рассмеялась я, пытаясь снять напряжение. – Знаете, – я открыла дверцу и отстегнула ремень безопасности, – Гитлер действительно вторгся в СССР… и это не принесло ему ничего хорошего.

Он ответил, что не знает и что мне следует зайти в кафе на севере Лондоне, где работает его жена, и выпить там бесплатный кофе. Но я этого так и не сделала.

* * *

Рояль «Блютнер» стоял в гостиной большого дома с террасой в Стратфорде-на-Эйвоне, где мой отец, Рихард, и его младшая сестра Юлия воспитывались в английской манере, насколько это было возможно. Мой папа так и не научился говорить по-венгерски и так и не понял, что значит быть евреем, зато он научился играть на этом рояле нежную мелодию неповиновения, по-своему продолжая традицию де Бастионов. Это были шестидесятые, и черно-белая послевоенная Британия Рихарда расцвела яркими красками с приходом рок-н-ролла. Хотя Стефан ожидал, что его сын станет брать уроки игры на фортепиано, и всячески это поощрял, он не слишком одобрял синтезаторы и 12-тактовый блюз. Культурные сдвиги 1960-х годов расширили пропасть между поколением Рихарда и Юлии и поколением их родителей, что приводило к постоянным трениям. В конце концов Стефан заставил Рихарда уйти из рок-н-ролльной группы, опасаясь, что занятия музыкой с этими длинноволосыми парнями отвлекут его от учебы. Группа Terry Webb and the Spiders продолжила свое существование без Рихарда. На барабанах в ней играл некий Джон Бонем, который впоследствии создал группу Led Zeppelin. Отец рассказывал мне истории о том, как их первые концерты прервала полиция, отключив от питания инструменты. Джон Бонем без усилителя продолжал молотить по барабанам, солируя до самой ночи. Исполняя желание отца, как и в свое время Стефан, Рихард поступил в университет, где изучал геологию, которую его родные считали перспективной.

Из Стефана не получился ни хороший учитель, ни приятный коллега-музыкант. Его шрамы были слишком глубоки, а эго слишком уязвлено. Вот в чем особенность реверберации[17]: то, что делает гармонию еще прекраснее, делает ошибку еще более грубой; неверные ноты застревают в памяти на время более продолжительное, чем следовало бы. Мне бы хотелось, чтобы он с радостью воспринял увлечение моего отца и дал ему чуть больше свободы.

Рояль тоже жаждал свободы. Он достался моему папе после смерти Стефана, и в 1990-х его перевезли в Берлин. Рояль оказался всего в паре километров от того места, где началось его путешествие почти 100 лет назад. В семидесятых годах мой папа переехал на утопический остров под названием Западный Берлин и построил музыкальную карьеру, но не с фортепиано, а с гитарой, на которой играл левой рукой, вверх ногами, как Джими Хендрикс.

Рояль прошел полный круг, по крайней мере, с географической точки зрения, и, как только это произошло, вместо бархатных кулис пал железный занавес. Берлинская стена рухнула, когда я училась ходить, играла на рояле свои первые ноты, а мир передо мной только открывался. Я представляла третье поколение переживших Холокост и была девочкой, которой посчастливилось вырасти в уютном, либеральном и добром уголке этого мира. Рояль пережил настоящее возрождение благодаря десятилетиям, наполненным любовью, сочинением, исполнением и записью мелодий. Папа был моим главным защитником и надежной опорой. Он поощрял мой интерес к музыке и изливал всю свою любовь на нас, свою семью, на рояль и всех многочисленных друзей, которые на нем играли.

Сентябрь 2019 года. Папа умирал, хотя продолжал излучать жизнь. В феврале нам сообщили, что его рак вернулся, на этот раз он однозначно неизлечим, и пациента ждет смертельный исход.

– Разве не всех нас ждет смертельный исход? – заметил папа, продолжая заполнять свой дневник музыкой и приключениями. Одно из них имеет важное значение для этой истории.

Двоюродная сестра моего отца, Юдит, дочь Энни, организовала нечто особенное: семейную встречу в Венгрии с участием двадцати пяти человек, большинство из которых я никогда не видела. Все они являлись родственниками по линии Катицы.

Я прилетела из Лондона в Будапешт и встретилась там с папой, сестрой и тетей Юлией, которые приехали из Берлина на поезде. На одну ночь мы остановились в отеле «Бастион»: ничего личного, просто причуда судьбы, своеобразная шутка поколений. Вечером мы насладились блюдами традиционной венгерской кухни в ресторане за углом. Когда официант подошел принять наш заказ, папа тут же стал болтать с официантом на свободном венгерском языке.

– Ну, значит, он где-то внутри! – Он пожал плечами и улыбнулся, а мы все уставились на него во все глаза. Видимо, для того чтобы открыть в себе этот тайный язык, ему нужно было вернуться на родину.

На следующее утро мы поехали знакомиться с городом на такси. Попросили водителя ненадолго остановиться, чтобы мы погуляли по площади Святого Стефана. В отличие от многочисленных туристов, мы смотрели не на собор, а на окна на верхнем этаже жилого дома. Я должна была что-то почувствовать, глядя на великолепную квартиру в самом сердце Будапешта, которая когда-то принадлежала моей семье. Я должна была ощутить укол несправедливости по отношению ко всему, что было украдено и не возвращено. Но тогда я могла думать только о том, что вскоре мне предстоит пережить гораздо большую потерю, чем утрата семейного богатства.

Во второй половине дня мы встретились с Юдит и выпили кофе в ее доме в Будапеште. Это традиционная довоенная квартира. Обеденный стол накрыт старомодной кружевной скатертью, а стены увешаны картинами, похожими на те, что висят у нас дома в Берлине. Я сразу почувствовала себя здесь как дома. Что-то в этой будапештской квартире показалось мне знакомым, словно я уже побывала здесь во сне. Тогда я еще не была знакома с историей Стефана, но, заново переживая воспоминания, я понимаю, что, переступив порог и войдя в квартиру Юдит, я оказалась на том самом месте, где Стефан упал после возвращения из концлагеря.

Вместе с Юдит мы отправились в местечко Банк, где должна была пройти семейная встреча, и на следующее утро начали прибывать люди.

Все волновались. Некоторые родственники жили в Венгрии и никуда не выезжали, другие приехали из Швеции, Франции, а некоторые даже из Австралии. Большую часть лиц я узнаю, хотя встречаю этих людей впервые. В потомках я узнаю нежное личико Катицы в форме сердечка, ее маленькие темно-карие глаза и волнистые волосы. Мы расселись большим кругом в гостиной и решили по очереди представиться и в двух словах рассказать о том, чем занимаемся. Вскоре стало ясно, что у нас гораздо больше общего, чем хрупкое телосложение и лица в форме сердечка. Каждый из нас посвятил свою жизнь либо музыке, либо гуманитарным наукам, либо тому и другому вместе. К тому времени как половина родственников высказалась, я начала сомневаться в самой концепции свободы воли. Наша связь друг с другом ощутима, осязаема, и в этом чувствуется восхитительный вызов. «Какими же людьми мы были?» – слышу я голос Стефана, который звучит у меня в голове, когда я размышляю над этим необыкновенным опытом. «Мы по-прежнему все те же люди», – тихо ответила я себе под нос.

Вечером мы вместе поужинали в соседнем отеле – в таком наверняка сыграл бы Стефан. Юдит забронировала для нас небольшой зал с роялем. После ужина Карен, одна из австралийских родственниц, распаковала свою скрипку. Мой папа сел за рояль, я устроилась рядом с ним. Мы объединились в музыке, сыграв попурри из наших композиций. Когда Карен исполнила красивое соло в одной из песен моего папы так, словно они играли вместе уже несколько десятилетий, я осмотрелась по сторонам и меня охватило глубокое, первобытное чувство покоя и удовлетворения, родовой вздох облегчения от того, что мы здесь, вместе. Мы существуем и поем.