Разбомбленный вокзал на окраине Киева…

Фашисты вторглись на украинскую землю в июне 1941 года, за девятнадцать месяцев до прибытия туда Стефана. Поначалу немцев встречали с распростертыми объятиями: украинцы думали, что союзничество поможет им обрести независимость. Быстро выяснилось, что это предположение ошибочно. Всего за несколько дней организаторов движения за независимость Украины арестовали и отправили в концентрационные лагеря. Культурная деятельность была подавлена, а образование ограничили уровнем начальной школы. Нацисты также проводили свою «расовую» политику. Стефан рассказывает, что раньше на Украине было много евреев, но практически все они были убиты немцами. Из его пленки я узнаю жуткую деталь: евреев выстраивали в ряд, заставляли раздеваться догола и рыть себе могилы, в которых их потом и закапывали, расстреляв. По оценкам, в общей сложности было убито полтора миллиона украинских евреев, а более восьмисот тысяч были вынуждены покинуть свои дома.

Стефан находился в Киеве в самый напряженный период. Советская армия приближалась, воздух отяжелел от ощущения надвигающегося хаоса. Вскоре немецкие солдаты начали медленное отступление с Украины, оставляя после себя массовые разрушения.

Мы не воспринимаем время линейно. Часто оно что-то предвосхищает, что-то повторяет, подкрадываясь незаметно и заставая нас врасплох. Иногда оно останавливается. Сегодня утром я словно была маленькой. Я хорошо помню, как сидела рядом с мамой в общественном транспорте, смотрела на свои худенькие ножки и думала: Запомни это! Однажды тебе захочется вспомнить, как твои ножки даже не доставали до земли.

И вот я здесь, и мне столько же лет, сколько было Стефану, когда он лежал без сознания на полу разбомбленного вокзала в Киеве.

Опыт Стефана, со всеми мрачными эмоциями, неизбежно передается его детям. Возможно, у меня нет учебников истории, которые подтвердили бы этот период биографии Стефана, зато у меня есть рассказы папы и тети. Что такое песня, если не правда, передаваемая из поколения в поколение? К сожалению, порой мелодии бывают мрачными.

– Упоминает ли он о том, что был свидетелем, как солдаты насиловали женщину? – спрашивает меня Юлия, когда мы сидим на диване.

Ее вопрос застает меня врасплох. Я на мгновение задумываюсь и прокручиваю в голове эту главу истории Стефана. Прихожу к выводу, что он об этом не упоминал, и прошу ее рассказать подробнее. Юлия говорит, что в какой-то момент ее отец признался, что однажды, когда он прятался на разрушенном вокзале в Киеве, увидел, как группа немецких солдат загнала в угол и изнасиловала женщину. Конечно, если бы он вмешался, это повлекло бы за собой его смерть. Чувство вины за бездействие не покидало его до конца жизни.

Когда мой папа и Юлия были маленькими, Стефан рассказывал им сказки на ночь: истории о человеке, который прошел через русскую зиму, такую холодную, что единственным способом выжить было не переставать двигаться. В этих сказках Стефан, бывало, упоминал, как он проходил мимо трупов мужчин, которые спустили штаны, чтобы «сделать свои дела», и мгновенно замерзли насмерть. Этот образ плясал перед глазами папы, когда он безуспешно пытался уснуть. В детстве Рихард и Юлия любили рассказы своего отца и одновременно жутко их боялись. Для них Стефан был героем, достойным персонажем их детских книг: «сильный, как бык», мускулистый и рыжебородый, побеждающий любые трудности. Эти рассказанные на ночь истории о выживании зарождают в них тонкий слой беспомощности и чувства вины. На протяжении всего детства и во взрослой жизни они будут бороться с чувством собственной неполноценности и обиды, внушенным им отцом.

Стефан приходит в себя. Ясное безоблачное небо над ним то появляется, то исчезает из поля зрения, когда он понимает, что жив и все еще лежит на полу разоренного вокзала. Остальные замечают, что он шевелится, и один бросается на колени рядом с ним, держа наготове чашку молока.

– Иштван! Друг, я рад, что ты очнулся!

Стефану требуются все его силы, чтобы приподняться и открыть рот. Прежде чем он успевает задать волнующий его вопрос, человек рядом с ним уже дает ответ:

– Мы за тебя беспокоились: ты то приходишь в себя, то снова теряешь сознание. И так уже две недели. Послушай, – продолжает он слишком бесстрастным и непринужденным тоном для того, кто разговаривает с человеком, находящимся на грани жизни и смерти. – К нам присоединились еще люди – нас уже около пятидесяти! Так много раненых… Мы останемся здесь, в здании вокзала, пока не получим помощь или не окрепнем настолько, чтобы продолжить путь.

Для Стефана все вокруг по-прежнему как в тумане. Слишком много энергии уходит на то, чтобы не заснуть. Время от времени подходит его знакомый, чтобы проведать и подлить в чашку молока. Однако большую часть дня он сидит неподвижно, в одиночестве и оцепенении. Внезапно он испытывает желание размяться. Он выползает из станционного домика на пустынную улицу и видит кирпичный колодец. На четвереньках ползет к нему. Добравшись до колодца, Стефан заглядывает через край и видит металлическое ведро, плавающее в небольшом бассейне с темной водой. Стефан озирается по сторонам, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает, хватает веревку и начинает тянуть. Руки пронзает боль. Преодолевая ее, он поднимает ведро до середины колодца, но сдается и роняет его в мутную жидкость. Измученный, но довольный собой, он заползает обратно в здание станции и с тяжелым вздохом валится на пол. Этот тайный обряд Стефан теперь исполняет каждый день: выползает к колодцу, пробует свои силы и возвращается отдохнуть. И каждый раз чувствует, что он все ближе к себе прежнему.

Разумеется, я держал это в секрете; никому не рассказывал, чтобы меня не стали использовать для чего-то другого, что мне бы не понравилось!

Стефан держится особняком, опасаясь, что его заставят работать, если кто-то неподходящий узнает, что он восстановился. Его дух, возможно, и готов действовать, но тело продолжает сопротивляться. Помимо дизентерии, Стефан, как и многие тысячи других подневольных рабочих, подхватил брюшной тиф. Без должного лечения эта бактериальная инфекция влечет за собой множество медицинских осложнений.

Стефан – далеко не единственный среди мужчин, кто нуждается в медицинской помощи. Некоторые, как и он раньше, лежат без сознания. Другие ранены и не могут пошевелиться. Многие бредят: кричат и проклинают невидимых врагов или умоляют избавить их от бремени жизни. У Стефана тоже начинаются галлюцинации. В моменты полубессознательного состояния ему кажется, что он снова в Будапеште, что осталось пройти еще одну улицу и он окажется дома. В одно из таких мгновений бреда его будит пролетающий над головой советский самолет, внезапное и жестокое напоминание о текущей реальности.

Когда Стефан шумно фыркает, пытаясь отдышаться после очередных занятий у колодца, перед ним возникает тот же безымянный мужчина:

– Эй! Здесь еще один венгерский солдат.

Стефан в тревоге поворачивает голову.

– Нет, не волнуйся: нас эвакуируют! Он хочет отвезти нас в военный госпиталь. Здесь, в Киеве. Чтобы мы немного восстановились, прежде чем продолжить путь домой. Это недалеко – ты сможешь дойти пешком?

К этому времени на разбомбленной станции собралось уже около двухсот человек. Тех, кто в состоянии идти без посторонней помощи, в том числе и Стефана, один из солдат объединяет в группы и присваивает им номера, отчего он чувствует себя крайне неуютно. Воспоминание о том, что произошло в прошлый раз, когда ему присвоили произвольный номер, пронзает больное тело. Несмотря на сопротивление и гнев, он понимает, что нет другого выбора, кроме как проглотить свои чувства и подчиниться в надежде, что так появится шанс вернуться домой.

Несмотря на свои сомнения, Стефан быстро замечает, что солдат, который везет их в Киев, совсем другой по характеру и, кажется, серьезно настроен помочь им. Это не что иное, как счастливый жребий. В те дни генерал Вильмош Надь все еще занимает пост министра обороны Венгрии и приказал собрать и вернуть домой всех своих солдат, включая подневольных рабочих. Приказы непопулярного лидера редко выполняются, и антирасистские приказы Надя многие пропускают мимо ушей.

Мужчины добираются до военного госпиталя, но их не пускают. Находящийся там командир не допускает евреев в свой штаб. Госпиталь предназначен только для солдат, и это его последнее слово. На пленке в повествовании Стефана слышна горечь, когда он упоминает, как им отказали в медицинской помощи, потому что они не были «чистокровными». Он голосом заключает эти слова в гневные кавычки.

Стефана и других мужчин из его группы приводят в заброшенную, полуразрушенную школу на противоположной стороне площади. Она плохо оборудована, но предметы первой необходимости в ней есть: носилки и элементарные медицинские принадлежности, присланные Красным Крестом. Здесь нет врачей и медсестер, которые могли позаботиться о подневольных рабочих. Однако среди них есть врач. Благодаря ему Стефан наконец-то получает необходимую помощь.

Вода задерживалась в моем организме, и я начал отекать. Конечно, все дело было в сердце, которое не могло нормально функционировать.

За пару недель до смерти у моего папы начали отекать ноги. Это были дни сильнейшего когнитивного диссонанса. От слов Стефана я чувствую, как каждая молекула в моем теле возвращается туда, заново переживая момент, когда я впервые заметила распухшие папины лодыжки под натянутыми джинсами. Это были мгновения самых сильных переживаний. Мы выжали из них все – любовь и радость – до последней капли.

– Какой бы ты хотела видеть свою жизнь? – спросил меня однажды папа.

Я была подростком и каждый день меня огорчало то одно, то другое. Я была безутешна, но у папы был особый дар достучаться до меня своим добрым прагматизмом.

– Ты бы предпочла, чтобы твоя жизнь была похожа на ровное поле: была приятной, но скучной и предсказуемой?

Я оторвала взгляд от своих рук и с любопытством посмотрела на него.

– Или ты бы хотела, чтобы твоя жизнь была похожа на городской пейзаж, с захватывающей линией горизонта, полной резких взлетов и падений?

Я никогда не переставала думать об этой метафоре.

* * *

Очередная волна гнева и разочарования от того, что ему отказали в помощи, утихает, когда Стефан кладет голову на носилки в этой временной медсанчасти. Он слишком изможден, чтобы зацикливаться на неудаче, и сосредотачивается на окружающих звуках: приглушенных голосах, грохоте запряженной лошадьми повозки где-то на площади и реву советских самолетов над головой. Его лихорадит, и он опять теряет сознание. Его посещает одно и то же повторяющееся видение:

Я мечтал вернуться домой. Вот мне остается перейти еще одну улицу, и я окажусь у родителей. Естественно, осознав, что я не в квартире мамы и папы, а в киевской школе, я испытал горькое разочарование.

Благодаря отдыху и лекарствам здоровье Стефана улучшается, как и погода за окном. На дворе апрель, и Стефан снова придумывает свой собственный ритуал, чтобы ускорить выздоровление. Каждый день он встает и прогуливается по школьному двору, чтобы оценить свои силы, как он проделывал это с ведром в колодце. Но в основном он отдыхает и в течение дня по несколько раз погружается в дрему. Один особенно чуткий сон прерывается, когда в здание вбегает тот самый солдат, который сопровождал их в школу, и кричит, что прибыл поезд и что начальник станции высылает за ними экипажи.

– Мы едем домой. Если у вас есть вещи, собирайте их! – торжествующе вопит он, резко разворачивается и спешит обратно на площадь дожидаться экипажей.

В этот момент лихорадочный сон становится реальностью. Стефан впервые за несколько месяцев испытывает глубокое облегчение. Воодушевленный, он решает еще раз прогуляться по школе. В тот день скованности в конечностях при ходьбе он почти не ощущает.

Сначала возникает звук, затем картинка: великолепный стук копыт по булыжной мостовой и скрежет тормозящих колес. Он с восторгом наблюдает, как во двор въезжает командир, за которым едут несколько карет, запряженных лошадьми. Командира приветствует солдат, руководящий школой. Стефан стоит далеко и не слышит, о чем они говорят, но повышенный тон солдата и его бурные жесты не сулят ничего хорошего. Что-то явно пошло не по плану. Стефан подкрадывается чуть ближе, но вплотную подойти не решается. Командир отворачивается от солдата и идет в противоположном направлении, к военному госпиталю. Когда Стефан догадывается, что происходит, у него возникает неприятное, но знакомое чувство: приказ строго предписывает вернуть на родину венгерских солдат, а не подневольных рабочих. По крайней мере, командир предпочитает интерпретировать его именно так. Стефан безвольно наблюдает, как его билет домой ускользает, как полупустые вагоны и тот долгожданный поезд отправляются в Будапешт без него.

Я ставлю кассету на паузу. Прежде чем продолжить слушать историю Стефана, я на минутку позволяю себе ощутить ярость, которую он так элегантно опускает в своем пересказе. Я сижу в тишине и думаю о том, до чего же легко натравить друг на друга людей. Как мало времени требуется, чтобы убить в человеке способность сопереживать и наполнить его страхом. Спасал ли командир свою шкуру или искренне считал себя выше моего деда и других мужчин в медсанчасти – неважно. В тот момент власть находилась в его руках. Я нажимаю кнопку воспроизведения и продолжаю слушать дедушку. Его тон меняется, словно он почувствовал, что я нуждаюсь в утешении. Горькое разочарование в его голосе исчезает, сменяясь радостным предвкушением.

Первая же фраза снова затягивает меня в его рассказ:

Сейчас. Как все интересно складывается в жизни… Я расскажу вам, как выбрался.