Если кассетным пленкам не хватает фактических деталей, они восполняют их нюансами, недосказанными и подразумеваемыми. Все тонкости речи Стефана, его венгерский акцент, паузы, которые он делает перед тем, как закончить мысль, молчание, придающее последнему слову предложения дополнительный смысл. Его написанные от руки письма обычно заполняют пробелы в фактах. Они изобилуют именами, географическими названиями, точными датами и содержат гораздо больше сокровенных мыслей и чувств Стефана. Однако ни кассеты, ни письма не выдают его конкретного местонахождения на территории СССР и не отражают в полной мере глубину его страданий. Я все лучше узнаю своего дедушку и начинаю понимать, когда он упускает какие-то факты, а последствия угадываются в его деликатных интонациях. Уж не знаю, для чего – чтобы защитить себя или тех, кто его любит, может, и для того, и другого, самые острые углы в его пересказе сглаживаются. Тем не менее Стефан – искусный рассказчик и умеет грамотно намекать на невысказанную глубину. Некоторые из его приемов я использую в своих произведениях, когда передаю неудобную правду в прозе, позволяя нам делиться ею и жить, но не уничтожить нас.
Я изучаю неприятные подробности, намеренно упущенные моим дедушкой. Еврейские работники на фронте подвергались чудовищной жестокости. Они страдали в десять раз сильнее из-за командовавших ими венгерских офицеров и солдат. Около 80 % евреев из трудовых лагерей так и не вернулись домой, став жертвами сражений, плена, болезней и откровенных убийств, совершенных военными.
Из рассказов очевидцев, других выживших, я узнаю о многих ужасающих практиках, которые имели место в трудовых лагерях, подобных тому, в котором находился мой дед. Под командованием особо жестоких офицеров-садистов еврейские рабы подвергались так называемой гимнастике. Так, после 11-часовой смены их заставляли кувыркаться и прыгать. Мужчин унижали, избивали, пытали и убивали. Часто ими заменяли лошадей, умиравших от истощения. Некоторых заставляли тянуть тяжело нагруженные повозки, чтобы «сберечь энергию животных», жизни которых считались более ценными, чем жизни евреев.
Когда я читаю эти подробности, наваливается тоска. Скорее всего, Стефан пережил все эти ужасы, даже если он никогда не был готов об этом говорить. Но я чувствую это своим нутром. Как любой опытный рассказчик, он намекает на оставшиеся за кадром жестокости, доверяя слушателям самим заполнить пробелы с помощью воображения и почувствовать боль, проходящую через их собственное сознание.
Условия, в которых жили и работали в трудовых лагерях венгерские граждане, были особенно жестокими на оккупированных фашистами землях Украины и России. Причиной тому были крайне антисемитские настроения, которых придерживались многие охранники и командиры рот. Их поведение отражало не только собственные взгляды, но и указания начальства на родине, не говоря уже о годах ядовитой антисемитской пропаганды, которой они подвергались в повседневной жизни. Обращение с рабочими в трудовом лагере было настолько ужасным, что многие после прорыва намеренно сдавались Советам и попадали в систему содержания военнопленных, считая, что хуже, чем с собственными соотечественниками, им уже не будет. К сожалению, из тех, кто попал в плен, выжила только четверть.
После прорыва Советской армии часть еврейских рабочих была уничтожена венгерскими войсками. В Дорошевичах 600 рабочих заперли в сарае и сожгли заживо: отступая, солдаты подожгли сарай. В официальном отчете говорилось, что пожар возник по вине самих евреев, которые курили сигареты.
Кстати, почти вскользь упоминает в своем письме Стефан, капрал, который нами командовал, перестарался со своей жестокостью и после войны был осужден.
Однако далеко не все преступники столкнулись с последствиями своих действий. Я читала о венгерском лейтенанте Липоте Мурае, которого приговорили к смертной казни за зверства, совершенные в качестве командира еврейского трудового батальона. Какова вероятность того, что он повинен и в жестоком обращении с моим дедушкой? Так это или нет, но факт остается фактом: большинство венгерских рабочих-евреев, погибших на Восточном фронте, лишились жизни в результате намеренно жестоких или небрежных действий венгерских войск.
Это не значит, что не было исключений. Не все элементы системы одинаковы. В сентябре 1942 года генерал Вильмош Надь стал министром обороны Венгрии и был потрясен, когда узнал, как обращаются с венгерскими служащими в трудовых лагерях. Посетив ставку Гитлера под Винницей, он издал ряд инструкций в попытке добиться перемен. Эти директивы предусматривали, что с рабочими больше не должны обращаться как с военнопленными, что больных и престарелых из армии нужно увольнять, продовольственный паек следует усовершенствовать, чтобы мужчины могли работать, а телесные наказания и жестокое обращение любого рода должны быть немедленно прекращены. Проблема заключалась в том, что за пределами Венгрии на его указ не обращали внимания. Неудивительно, что попытка генерала изменить курс оказалась непопулярна в венгерском правительстве. Его высмеивали и обзывали «еврейским лакеем» Zsidóbérenc. Он постоянно подвергался нападкам со стороны крайне правых политических сил, чьи взгляды к этому времени значительно перевешивали. В течение нескольких месяцев Надь был заменен генералом, более благосклонно настроенным к Германии. По иронии судьбы самые невыносимые страдания выпали на долю военнослужащих во время правления Надя, которое совпало с советским прорывом и последовавшим за ним хаосом. Однако ни одна форма сопротивления не является бесполезной. Каждый голос против ненависти имеет значение и в итоге будет услышан. Действия Надя получили признание. Он стал первым венгром, удостоенным звания «Праведник мира»: этим почетным званием государство Израиль наделяет неевреев, рисковавших во время Холокоста своей жизнью, чтобы спасти людей от уничтожения нацистами.
История Стефана прочно вплетается в мою повседневную жизнь. Я пишу и слушаю, как он играет на рояле. Вечерами в своей лондонской квартире рассматриваю карты и прикидываю, сколько времени могло занять путешествие на поезде из Венгрии в Советский Союз, сколько дней ушло на пеший переход от Старого Оскола до реки Дон. Несколько недель я была озабочена тем, чтобы выяснить, где именно в России он находился, поэтому решила перечитать главу о принудительном труде в книге «Политика геноцида». От одного предложения меня бросило в дрожь: «После прорыва советских войск под Воронежем в начале января 1943 года началось массовое уничтожение рабочих в трудовых лагерях».
Я повторяю эту фразу про себя, а потом в ужасе кричу через всю квартиру своему мужу:
– Он был в Воронеже!
В голову пришла одна идея, и я сразу почувствовала, что она должна была возникнуть раньше. Я открываю окно поиска на ноутбуке и ввожу дату «13 января 1943 года», а также простые запросы вроде «Россия» и «Вторая мировая война». Мне интересно, найду ли я какие-либо записи об этом роковом дне в истории Стефана. Конечно, вот она: терпеливо поджидающая меня информация: 13 января 1943 года началась Острогожско – Россошанская наступательная операция. Стефан стал свидетелем первого из трех этапов военного наступления Советской армии на Восточном фронте под названием Воронежско – Харьковская стратегическая наступательная операция.
Стефан об этом не знал, но пока он работал в лагере, советские солдаты ежедневно продвигались примерно на 10 километров. Как только венгерские солдаты начали отступать, Стефана и тысячи других еврейских подневольных рабочих попросту бросили на произвол судьбы, оставив без еды и других припасов в условиях русской зимы.
Я прочитала в статье следующий отрывок:
В хаосе, последовавшем за разгромом в Воронеже, многие роты трудовых лагерей распались. Командиры и охранники покинули свои посты, оставив евреев либо под контролем горстки подчиненных, либо бросив на произвол судьбы. Оставшиеся в живых рабочие трудовых отрядов, закутанные в зараженные вшами тряпки и одеяла, подвергались во время долгого отступления невероятным унижениям и пыткам. Из-за разлада в логистике их лишили даже тех скудных продовольственных пайков, которые они получали, пока их роты были еще относительно целы. Иногда немецкие или венгерские солдаты выгоняли евреев из их убежищ; они были вынуждены идти всю ночь, чтобы не замерзнуть насмерть. Истощенные голодом и холодом, зараженные вшами, многие подневольные рабочие, пережившие эту катастрофу и спасшиеся или избежавшие плена Красной армии, подхватили разные болезни. В отсутствие больниц и лекарств многие из них умерли в пути.
Я испытываю странную смесь грусти и удовлетворения, когда узнаю, что история моего деда так характерна для этой части нашей коллективной истории.
Стефан слабеет. Его состояние ухудшается, и он вынужден идти медленнее – делать короткие, но все более частые передышки. Он бредет по заросшим кустарником заснеженным полям, и пятеро мужчин впереди него то появляются, то исчезаю, из поля зрения. От усталости он плохо видит. Он останавливается, наклоняется вперед и упирается руками в варежках в колени. Пар от тяжелого дыхания обволакивает его лицо. Он поднимает глаза и видит, что его спутники тоже остановились. Они оглядываются на Стефана, жмутся друг к другу и о чем-то переговариваются. После неловкой паузы, в течение которой они переглядываются, жестикулируют и перешептываются, один из мужчин медленно подходит к Стефану. Назначенный представитель наклоняется к Стефану и ловит его взгляд.
– Иштван, прости… ты нас сильно задерживаешь.
Его слова повисают в воздухе. Стефан стоит, словно прирос к одному месту. Вокруг мертвая тишина, если не считать его тяжелого дыхания и затихающего хруста мужских шагов впереди. Он наблюдает, как пять силуэтов удаляются к серому заснеженному горизонту, пока наконец не исчезают.
Какими словами они обменялись и как они были восприняты, остается только догадываться, опираясь на подтекст и тон. В своем письме Стефан называет этих людей «друзьями», заключая это слово в горькие кавычки. На кассетах его слова произнесены с холодным сарказмом, когда он описывает, как они «провели короткое совещание», после чего сообщили, что он слишком их тормозит. Меня вдруг поражает отсутствие их имен. Истории Стефана изобилуют именами, но «друзья», которых он завел в трудовом лагере, за исключением Ласло, остаются безымянными. Как будто он стер их из памяти из-за предательства. Я мысленно ухожу внутрь себя и пытаюсь почувствовать то, что, должно быть, ощутил в тот момент он, но мне впервые это не удается. В голове звучат зловещие вступительные аккорды «Старой мельницы». Они вдруг напоминают тяжелые шаги по снегу. Я вспоминаю, как впервые услышала его голос: этот глубокий венгерский акцент и призрачные звуки фортепиано, кружащиеся на заднем плане: старая мельница «стояла одинокая и всеми покинутая».
Стефан заставляет себя идти дальше. Он в одиночку пробирается по покрытым снегом полям. Медленно, с трудом идет 6–8 часов подряд и чувствует, что его рюкзак становится все тяжелее. Он оттягивает ослабевшие плечи, и каждый шаг требует все больших усилий. Начинается внутренний монолог, в котором он взвешивает все «за» и «против» отказа от своего скудного имущества. Где-то между Воронежем и украинской границей Стефан останавливается.
Я не собираюсь жертвовать жизнью ради вещей, думает он и бросает рюкзак на землю. Он поворачивается к нему лицом и стоит неподвижно. Стефан открывает рот, и с его потрескавшихся губ слетают слова, собираются в ледяное облако и исчезают в холодном воздухе: «Или ты, или я!»