Хосам, Мустафа и я завели обыкновение каждую первую пятницу месяца встречаться вечером в кафе «Сирано», французском бистро на Холланд-Парк-авеню. Теплыми летними вечерами мы сидели за маленьким столиком на тротуаре, пытаясь расслышать друг друга за уличным шумом. Остальную часть года устраивались в одной из кабинок в зале и проводили вместе пару часов, пока Хосам не вставал и не объявлял, всегда по-английски, что «должен идти» – тоном, не допускающим возражений. Иногда к нам присоединялась Клэр, а однажды и Ханна, но обычно мы бывали только втроем, что позволяло беседовать по-арабски. Наступил апрель 2010 года.

– В это воскресенье, – сообщил Хосам, – тридцатая годовщина убийства Мухаммада Мустафы Рамадана.

– Это правда, что вы дружили? – спросил Мустафа.

– Уже тридцать лет? – удивился я.

– Одиннадцатого апреля. – Хосам посмотрел на меня так, словно я что-то забыл или не принял всерьез.

– Правда, что вы были знакомы? – повторил Мустафа.

На нашу следующую встречу, в мае, Хосам явился в приподнятом настроении.

– Поскольку вы не проявили интереса, я решил отметить в одиночку, – объявил он, а когда мы не смогли сообразить, о чем это он, то с энтузиазмом, который я счел огорчительным, пояснил, что через два дня после нашей прошлой встречи, в тот самый день и приблизительно тот же час, когда погиб Мухаммад Мустафа Рамадан, Хосам пришел в мечеть в Риджентс-парке и остановился во дворе на месте преступления.

– И что ты сделал? – поинтересовался Мустафа.

– Ничего. Я принес несколько газетных вырезок и определил точное место, где он упал.

– Может, напишешь книгу? – предложил Мустафа.

Хосам не ответил, но вместе с тем не заметно было никакой неловкости, которая обычно охватывала его, когда всплывала тема литературного творчества.

В последующие дни я несколько раз пытался связаться с Хосамом. Когда он наконец поднял трубку, голос звучал отстраненно, он сказал, что занят, но очень ждет нашего следующего свидания. Я едва дождался первой пятницы июня. Все это время в душе моей разрасталась тень дурного предчувствия. Каким-то образом я ощущал, что с Хосамом что-то происходит. В назначенный день я первым пришел в кафе «Сирано». Мустафа появился вовремя. Но Хосам, всегда пунктуальный, опоздал почти на час. Не знаю, что на меня нашло, но пока мы ждали, я вдруг начал рассказывать Мустафе то, о чем никогда не заговаривал прежде и что утаивал из страха, что это может настроить его против Хосама. Я сознался, что Хосам тоже был на той демонстрации. И как давно я об этом знаю? – спросил Мустафа.

– С Парижа.

– Что ж, тогда его интервью Би-би-си еще более достойно сожаления.

Я кивнул, хотя был не согласен. Я понимал, что предаю Хосама, но не понимал почему.

Хосам, войдя, рассеянно остановился рядом с нами на пару секунд, прочитал сообщение на телефоне. Только потом поднял взгляд и извинился за опоздание. Он опять был в том же воодушевленно-взволнованном состоянии.

– Мне столько всего надо вам рассказать. – Он махнул официанту. – Раздобыл полицейский отчет, – выпалил Хосам и, видя, что мы вновь не понимаем, о чем он, уточнил: – Относительно убийства. Мухаммада. Поразительно, что можно разыскать в наше время в интернете.

– Тебе надо написать об этом книгу, – опять предложил Мустафа.

Но и эти слова не заставили Хосама умолкнуть. Он вытащил небольшой блокнот и с тем же энтузиазмом, который я уже заметил в нем, сообщил:

– Двое мужчин, стрелявших в Мухаммада, – это Наджиб Джасми, двадцати шести лет, и Бин Хасан аль-Масри, двадцати восьми. Полагаю, план составлял старший. Дабы не возбуждать подозрений, эти двое прибыли из Триполи разными рейсами. Наджиб Джасми снял квартиру на Принцесс-Корт в Квинсвей. Я ходил туда, разглядывал окна.

– Зачем тебе это? – с искренним недоумением спросил Мустафа.

– А почему нет? – И Хосам улыбнулся снисходительно, как эксперт, смиряющийся с равнодушием профана. – Я также узнал, – продолжал он, – тип оружия, которое Наджиб Джасми пронес в мечеть. Револьвер тридцать восьмого калибра «Чартер Армс». Калибр имеет отношение к размеру пули: тридцать восемь миллиметров. Как первая фаланга большого пальца. Американский револьвер, маленький, можно спрятать в карман джинсов. Очень живо представляю, как тем утром Наджиб Джасми берет пригоршню патронов и заталкивает их в другой карман, где позвякивают оставшиеся со вчерашнего дня монеты.

Принесли пиво, он торопливо сделал пару глотков. Помню, я подумал, что взволнован он вполне закономерно, как человек, увлеченный творческим процессом, как будто картина, которую он живописал, предоставляла возможность превзойти саму реальность.

– Бин Хасан аль-Масри, – рассказывал дальше Хосам, – двадцати восьми лет, жил на Корнуэлл-Гарденс в Южном Кенсингтоне. Очаровательная площадь с зеленым садиком по центру.

– Тебе нужно работать у нас, – улыбнулся Мустафа.

Я не выдержал и рассмеялся, и Мустафа следом, даже громче.

– Нам бы пригодился писатель в агентстве.

Хосам посмотрел удивленно и слегка растерянно. Не отрезвляй его, помню, подумал я, пускай продолжает.

– Во всех квартирах, – продолжил он, – имеются ключи от садика. Днем там играют дети.

– Ты же не хочешь сказать, что и туда тоже ходил? – удивился Мустафа.

– Ходил, – простодушно глянул на меня Хосам.

Дальше я помню, как воцарилось молчание и тянулось, пока Хосам сверялся со своими записями в блокноте. Даже Мустафа казался озадаченным. Паломничество к домам писателей, которыми он восхищался, Хосам заменил на посещение мест политических преступлений. Это пройдет, подумал я и с тоской вспомнил времена, когда мы перечитывали Конрада, Вулф и Эллиота, вместе или параллельно, а это предельная близость, которая вообще возможна между двумя людьми. Я пожалел, что не придал значения, когда он впервые упомянул о годовщине Мухаммада Мустафы Рамадана. Надо было пойти с ним в мечеть. Это – временами я до сих пор уверен – могло бы изменить ход событий.

– У Бин Хасана аль-Масри был другой пистолет. – Хосам заглянул в блокнот. – Немецкий пистолет «Рек», тоже небольшой по размеру. Пули у него даже короче, двадцать два миллиметра, размером с мятный леденец.

Мустафа, положив локти на стол, наклонился к Хосаму.

– Нет никаких свидетельств, – теперь Хосам обращался преимущественно к Мустафе, – что Наджиб или Бин Хасан когда-либо прежде делали что-то подобное.

Потом он посмотрел на часы, придумал какое-то извинение, почему ему надо срочно бежать, положил на стол деньги и ушел. Помню, больше всего меня расстроило даже не то, что он называл убийц по имени, но тон, который звучал так, будто эти двое – наши друзья.