Следующие дни мы провели вместе. Столики менялись, и говорил по большей части он. Помню, как тогда и некоторое время спустя я хотел, со смущением, которое сопровождает подобные желания, – хотел быть им. Не то чтобы Хосам был примером для подражания. Он был фантазией, а фантазии могут строить жизни, но могут и разрушать их. Одевался он тщательно, но имел небольшой выбор великолепно сшитых вещей: три-четыре пар брюк и пиджаков, примерно столько же рубашек, пара туфель и пара ботинок, все старое и поношенное, с виду сшитое не просто для него, но и лично им. Часто имелась и говорящая деталь – идеальный шов на рукаве, лацкан пиджака не слишком узкий и не слишком широкий.

Когда я задавал вопросы о творчестве, он становился более сдержанным. Предпочитал рассказывать истории из своего детства в Ливии, про учебу в английской школе-пансионе, университете в Дублине, из жизни в Лондоне и разных европейских городах, где он пробовал обосноваться. Казалось, что, рассказывая, он припоминает каждую подробность, извлекает фрагмент и подносит его к свету. Время проходило быстро, и вот что странно: в его обществе я часто чувствовал себя и зачарованным, и узником, хотел, чтобы он никогда не замолкал, и одновременно рвался прочь, жаждал сбежать и любоваться живописью, смотреть кино, встретиться с кем-нибудь другим. Из-за этого противоречивого чувства к исходу каждого дня трудно было объяснить, куда делось время.

Я не ожидал, что его манера говорить будет отражать манеру писать, но тем не менее был поражен разницей между тем и другим. Его пристальный интерес к человеческим поступкам казался загадочным, но речь при этом была полна юмора, и текла она, ровно как текли те дни и вечера, неторопливо и рассеянно. В то время как его проза была, по выражению Мустафы, «тощей», написанной короткими отрывочными фразами, здесь язык его был томным и вальяжным, а рассказы следовали замысловатым маршрутом, совершая множество отступлений. Он любил сам процесс, возможность продемонстрировать свою власть над арабским языком, умело жонглируя его величественным формализмом и небрежными просторечиями, что попутно порождало во мне тоску и сожаления, поскольку сам я позволил арабской речи увядать во мне. Возможно, это и было отчасти его целью: пробудить мою страсть к родному языку. Порой я задавался вопросом: а может, он рассказывает мне все эти истории, потому что хочет, чтобы я нашел ему место в некой более обширной географии?