Только оказавшись на улице, я заметил, что меня трясет. Город окутывала ночная пелена. Мягкий янтарный свет струился из кафе и ресторанов, теплый и гостеприимный. Чувственный голод забурлил вдруг во мне. Хотелось выпить, поесть и лечь обнаженным с кем-нибудь, дабы сжечь или сломить нечто внутри меня.

Спустя несколько часов я возвращался в отель, а мир вокруг слегка вращался и мостовая слегка пружинила, как трамплин. Я был измотан, пристыжен и помыслить не мог, чтобы лечь спать. Я глубоко вдыхал, стремясь прочистить ноздри свежим воздухом. Проститутка, с которой я провел время, была марокканкой. Она безошибочно точно произнесла мое имя, а потом сказала:

– Я знаю, что это не твое настоящее имя. – Она не считает странным, сказала она, что я хотел просто полежать рядом и ничего больше. – Ты милый, – сказала она, и мне сразу стало грустно лежать рядом, вдыхать запах ее пота и пота других людей. Я прикинул, что ей тоже ближе к тридцати. Я обнимал ее сзади, ее голова и растрепанные волосы покоились на моей руке. Я разглядывал ее затылок, слабо пульсирующую венку на шее.

– Думай что хочешь, – сказал я, – но Халед – это мое настоящее имя.

Через несколько минут – а может, и час – она толкнула меня, разбудив, глаза уставились на мой шрам. Она что, до сих пор его не замечала? Я оделся, расплатился и ушел. Теперь я думал, что надо было ее трахнуть. Это было бы менее ужасно.

Войдя в вестибюль и увидев Сэма, как обычно забывшегося в своем мрачном опущенном взгляде, я расхохотался.

– Итак, – громче, чем намеревался, начал я, – вы говорите… Нет, на самом деле вы не говорите; вы вообще ничего не говорите; вы утверждаете, что вас зовут Сэм.

В глазах его был страх, но и смутное облегчение, как будто он подумал: ну вот оно наконец и случилось.

– Тогда, – заорал я еще громче, – если вы Сэм, то я Кафка.

Откуда-то возник ночной портье, готовый действовать. Сэм отмахнулся и ринулся ко мне, вытянув руку. Я был уверен, что он сейчас набросится на меня, врежет или даст оплеуху. Я стиснул кулаки, колени в панике дрогнули. Но он просто схватил меня за руку, сделал это с такой особенной уверенностью. Спокойно велел швейцару присматривать тут за всем. Парень с признательностью кивнул, от чего я подумал, что, похоже, Сэм считается мастером разруливать неприятные ситуации. Он вывел меня наружу, буквально доволок до угла улицы.

– Знаешь, чего мне сейчас хотелось бы? – неожиданно заговорил он, спокойно, но с дрожью в голосе. – Un bon chocolat chaud[36]. – Посмотрел на меня, а когда я промолчал, спросил: – Не желаете горячего шоколада, мсье Кафка?

И, прежде чем я успел ответить, он, взглянув налево-направо, потащил меня через дорогу.

– Здесь поблизости есть прелестное местечко. Должно быть еще открыто.

Я беспомощно плелся следом. Почва под ногами вновь стала твердой и прочной, как неоспоримый факт. Воздух был свежим. Я и не заметил, что прошел дождь. Асфальт блестел. Блики света рикошетом отлетали от него, словно осколки стекла. Свободной рукой я потрогал макушку, волосы оказались мокрыми.

– Простите, – пролепетал я, но он уже заговорил:

– Когда все сказано и сделано…

– В смысле, если я доставил неприятности, – перебил я.

Он прервался на секунду и, не обращая внимания на мои слова, продолжил:

– Французская кухня, что бы о ней ни говорили, довольно банальна. – И, понизив голос, будто бы опасаясь, что нас могли подслушать, добавил: – Имей в виду, здесь нет ничего, абсолютно ничего более оскорбительного, чем эти слова. Чистой воды кощунство. Я хочу сказать, еда неплохая, но было бы гораздо лучше, если бы они не настаивали на этом столь категорично. Что до меня, то для меня вкуснее всего кухня Дерны.

Услышав название дорогого моему сердцу и знакомого города, где родилась моя мать, куда родители возили нас на лето, услышав его, произнесенное безукоризненно правильно, я замер на месте.

– Пошли, – приказал он, глядя на меня в упор.

И я, как ребенок, подчинился и двинулся следом за ним.

Он перешел на арабский, заговорив с образцовым акцентом Бенгази, который из всех диалектов мира ближе всего моему сердцу. Сказанное на нем – это не просто мимолетные суждения, но прочные конструкции, привычные и надежные, как дом, в котором я родился. Я не могу оценивать объективно. Не в состоянии судить, прекрасно это или отвратительно. Его начальство, те, кто выбрал его для этого задания, должно быть, знали это обо мне. Как глупо думать, будто британский паспорт может скрыть происхождение, когда в нем четко указано, что «Бенгази» – место моего рождения, место, где приклонить голову, как это звучит по-арабски. Я с такой неистовой силой затосковал по родному городу, по теплому убежищу моей семьи, и увидел мысленным взором так ясно, словно она была прямо передо мной, шею матери, ее сильный, нежный и гостеприимный изгиб. Я вспомнил, как будто вновь став маленьким мальчиком, странное стремление зарыться туда навеки. Паника охватила меня. Неужели это и есть тот момент, когда меня вернут силой, дабы выставить напоказ по телевизору, где, как и многим до меня, предложат признать вину за свои поступки, а затем восхвалить режим или сделать из меня пример в назидание? Бежать. Надо бежать. Но я чувствовал лишь усталость, как человек, бежавший уже слишком долго.

– Чего бы я ни отдал, – между тем говорил он, – за помидоры из Дерны, те, которые с гор. Ты знаешь, о каких я. – Это не было вопросом. – По форме как финик, но даже слаще. А оливковое масло первого отжима, горьковатое, обжигающее горло. А старинные праздники на свани, выгонах между домами. Ты знал, что эта уникальная планировка Дерны, которую мы приписываем древним грекам, на самом деле появилась на несколько веков раньше, еще при финикийцах, которые, по некоторым сведениям, были чуть более сентиментальны, с той ноткой ностальгической тоски в их искусстве – той же самой ностальгии, которую я чувствую сейчас, вспоминая наше оливковое масло, горный розмарин и мяту, дикий тимьян и шалфей, который мы называем яблочным, потому что в нем слышен аромат яблок? Но довольно. Мы не должны позволять себе становиться слишком сентиментальными. Или знаешь что, да к черту, – повысил он голос, – неужели наша страна не заслуживает наших нежных чувств?

Он повернулся лицом ко мне, как будто вопрос был совсем не риторическим. Это что, такая проверка или предостережение за мои прежние выходки? Его ученость или стремление произвести впечатление, будто он образован, знает про финикийцев, тоже были, подозревал я, как и его акцент, способом завоевать мое доверие.

– Разумеется, заслуживает, – ответил он сам на свой вопрос и зашагал дальше. – Некоторые даже думают, что она заслуживает нашей пролитой крови. Но не будем о крови. Не сегодня вечером. Давай лучше поговорим о Дерне, этой «Жемчужине Киренаики».

На этом месте он рассмеялся странным смехом, нечто среднее между лаем и кудахтаньем; я подумал: либо это выражение негодующей души, либо нервозность человека, напуганного так же, как я.

– «Жемчужина Киренаики», – повторил он. Горькая ирония в голосе эхом отразилась от стен окружающих зданий. – Леди Хей Драммонд-Хей[37]. За это определение нам следует благодарить ее. Она-то должна знать, полагаю, – первая женщина, облетевшая земной шар на дирижабле, представляешь.

– Чего вы от меня хотите? – не выдержал я.

– Чего я от тебя хочу? – удивился он, как будто это я явился к нему с вопросами. – Ничего. Просто рассказываю тебе про леди Хей Драммонд-Хей.

Он оглянулся на какое-то окно и пошел дальше. О чем он думал?

– Мой двоюродный дед был с ней знаком, знаешь, – продолжал он. – Надеюсь, тебе не скучно? Ага, какое облегчение. Она побывала в Дерне в 1920-х, восторгалась, описывая ее как «город пальмовых рощ и садов, щедро текущей воды, цветов, беседок, увитых виноградом, и персиков. Настоящий современный Эдем». Мой дед называл ее просто по имени, Грейс. Они были достаточно близки, чтобы она призналась ему, как после краткого брака с мужчиной на пятьдесят лет старше сбежала в путешествие по миру. «Настоящий современный Эдем», – повторил он и остановился.

В наступившем молчании я слышал его дыхание, и оно звучало устало. Дальше мы пошли медленнее.

– Но ты замечаешь, что только что произошло? – задумчиво произнес он, и вся ирония из голоса улетучилась. – Вот так и наша страна. Разбитая ваза на южных берегах Средиземного моря. В тот момент, когда свет падает на нее, он отражается в другом месте. Мы начали с Дерны, а закончили англичанкой, летающей на цеппелине.

– Да, – сказал я, не зная зачем, разве что поощрить смену интонации.

– Лучше быть благодарным. «Боже, покрой грехи наши», как говорят старики. Простая, избитая молитва. Но сколько в ней незатейливой мудрости. Своего рода философия. Мне нравится, какая она скромная. В том смысле, что могли бы просить: «Боже, сотри наши грехи». Вот это было бы дерзновенно. Но «покрой» лучше. Предполагается, что прожить жизнь означает совершать грехи, что никто не идеален и уж точно никто не безгрешен. Даже ты и я.

Он замолчал, а я слушал, как стучат его каблуки по асфальту. Мои шаги звучали потише и не в ногу.

– Летбридж, – внезапно выпалил он. – Вот какая она была. Девичья фамилия Грейс. – Он, кажется, был доволен. Свернул на тихую улочку, которая заканчивалась маленькой площадью, на которой не было ничего, кроме единственного кафе. – Гляди-ка, – сказал он, – открыто.