В те первые десять лет в Лондоне Мустафа был моим лучшим другом. Бывали моменты, когда, молча сидя рядом, я думал, что точно знаю, что он чувствует, – в смысле не только о чем думает, но понимаю само его внутреннее состояние, каково это – быть в его шкуре. Я доверял если не его суждениям, то его независимости. Он был цельным, или, во всяком случае, так я тогда думал. Но, возможно, быть цельным означает также быть неизменным. В нем жил гнев, который ему стоило больших усилий сдержать. Он мог на ровном месте ввязаться в спор с официантом. Постоянно менял место работы, утверждая, что люди его не любят. Впрочем, женщинам он нравился. Какое-то время Мустафа был влюблен. Ее звали Шарлотта. Девушка из аристократического семейства. Ее отец был членом палаты лордов. Я до сих пор помню, как она иногда смотрела на Мустафу с удивленным и нежным восторгом, словно принимая восхитительный подарок, который в жизни не чаяла получить. Спустя два года их отношений она повезла Мустафу в старинный загородный дом, поместье, где она выросла, познакомить с родителями и двумя братьями. Накануне этого события Мустафа был угрюм и молчалив. Отец тепло приветствовал его, но позже, когда Шарлотта вышла из комнаты, оставив мужчин наедине, повернулся к Мустафе и спокойным, но твердым голосом сказал: «Тебе тут не место. Это лишь вопрос времени, мальчик мой».

– Видишь, я был прав, – рассказывал мне Мустафа. – Мне не следовало ехать.

– Я все равно думаю, что ты должен на ней жениться, – настаивал я. – Ну, право, что может не получиться с такой девушкой?

И я все еще помню страх и обиду в его глазах.

– Из этого ничего не выйдет, – ответил он.

Мустафа перестал встречаться с Шарлоттой, и она так никогда и не узнала почему. Теперь он предпочитал женщин с континента, которые учились или работали в Лондоне. Итальянки, испанки и португалки. Он знакомил меня со своими подружками, и мы все вместе весело проводили время по вечерам.

Они возникают в памяти сейчас, те дни, прожитые в ожидании, когда мы замерли на перешейке между нынешней и следующей жизнью, оценивая свои возможности, раздумывая, оставаться ли в Лондоне, пока не появится шанс вернуться в Ливию, или отправиться в какое-нибудь совсем новое место, более подходящее, как мы воображали, для нашей натуры, – в Италию, Испанию, Грецию или Бразилию.

– Потому что, давай начистоту, – любил в те дни говаривать Мустафа, – есть в этом какое-то извращение, когда два араба из Средиземноморья устраивают жизнь в Англии.

Мы подыскивали, где можно снять жилье, прикидывали, на какую работу могли бы рассчитывать. А тем временем песок в часах иссякал. И с каждым днем мы становились все меньше арабами и чуть больше англичанами, подобно стене, постепенно выцветающей под действием погоды.

Может, именно потому я и поддался этим мыслям, бредя домой в Шепердс-Буш, в ту самую квартиру, которую снимаю последние тридцать два года, потому и позволяю своему разуму погрузиться в прошлое. Возможно, там я смогу случайно встретиться с самим собой или натолкнуться на важную подробность, которую упустил из виду и которая поможет мне в настоящем. Ибо, хотя я и продолжаю стоять на Сент-Джеймс-сквер, размышляя обо всем, что произошло с тех пор, как я был тут в последний раз, поглощен я вовсе не прошлым, а настоящим.