Как-то вечером, когда солнце уже стояло низко, мы впятером сидели за маленьким столиком в баре на площади в старинном городишке на холме. На столе стаканы и множество тарелочек с закусками. Вокруг гомонили люди. Над головой блеклая синева и горчичный камень окружающих зданий. Каждые пятнадцать минут часы на старой башне блямкали и маленькие чернильно-черные птички вспархивали в небо, тут же возвращаясь только для того, чтобы вскоре с ними вновь проделали ту же шутку. Мои суровые войска начали отступление. Хватка, стискивавшая меня все последние месяцы, словно разжалась. Откровенность захлестнула меня, сделала дерзким и почти беззаботным Я болтал без умолку, рассказывал разные истории, развлекал друзей и заставлял их смеяться. В глазах Раны я поймал выражение, которое помнил еще с прежних дней в Эдинбурге, до начала времен, только теперь во взгляде ее прибавилось гордости и угадывалась тень облегчения.

– Расскажи им про… – все просила она, и я послушно рассказывал.

Спустилась ночь, высыпали звезды. Мы наслаждались прохладой летнего вечера, ели и пили, ладони наши касались плеч друг друга. Официант поставил на наш столик свечку, пламя освещало наши лица, мерцало в бокалах. А потом вдруг страшный грохот залпа. Секундой позже я понял, что это просто глушитель машины где-то на соседней улице. Но было поздно. Я уже успел отскочить на несколько футов и застыл на месте. И увидел Сехам, ее широко раскрытые глаза, прижатые к щекам ладони. Рана – единственная, кто не усидел на месте. Вот она, рядом со мной, ее ладонь на моей руке, а рука моя трясется. Она повела меня прогуляться. Мы бродили кругами по тихим переулкам, пока паника не улеглась. Я не помню, говорили мы о чем-либо или нет. Когда мы вернулись к друзьям, лица у них были обеспокоенно-озадаченные, они сидели в неловком молчании, и, подозреваю, пока мы с Раной отсутствовали, Сехам поняла, что у нее не оставалось иного выбора, кроме как рассказать мою историю Люси и Хью. Я бы не возражал, если это так. Мы заказали еще выпить, еще немного посидели, но говорили куда сдержанней и тише.

Возвращаясь к машине узкими извилистыми улочками, мы с Сехам чуть отстали от остальных. Она почти прижалась плечом к моему.

– Ты в порядке?

– Да, – заверил я. – Отличный вечер.

Я смотрел прямо перед собой, чувствуя ее взгляд и надеясь, что она больше не станет задавать вопросов. Улица впереди поворачивала, и на несколько секунд, когда ребята скрылись за поворотом, она взяла меня за руку.

Позже вечером мы сидели у кромки черной воды, прислушиваясь к робкому плеску волн. Мы с ней были одни, совсем одни. Она спросила, какое место я люблю больше всего на свете. Удивительно, что пришло мне в голову: Дерна, родной город моей мамы, и я захотел рассказать про запах трав по дороге в горы, про водопад, обрушивающийся ниоткуда, про море, которое всегда за спиной. Но вместо этого сказал:

– Не знаю. – И задал ей тот же вопрос.

Она сказала, что это место, где мы сидим сейчас.

– Эта самая точка.

Я поцеловал ее, и она ответила. Мы целовались долго, и я чувствовал, как все, что было мной, падало и взмывало, падало и взмывало. Я и не знал, что радость может быть такой болезненной. Той ночью я почти не спал. Ты можешь жить любой жизнью, какой захочешь, говорил я себе. Любое место может стать твоим любимым.

Но утром, когда она направилась ко мне, вся такая живая и настоящая, я замкнулся. Она была шокирована и оскорблена, как будто я дал ей пощечину. Я не знал, как пойти на попятную, как вновь стать доступным, как будто внутри меня захлопнулась какая-то дверь.

За пару дней до отъезда приятели опять забеспокоились насчет моей визы. Я изложил свой план: что я не собирался ехать в Мадрид, что я не люблю посольства и что мне слишком хорошо тут, чтобы уезжать от моря.

– Вернемся все вместе, как и планировали, – сказал я. – Но поедем по большому платному шоссе. Я заплачу за дорогу и сяду за руль. Сейчас мы уже все загорелые, я не буду так уж выделяться. Если не сработает, вы поедете дальше, а я вернусь в Мадрид.

Возражать никто не стал, но и одобрения тоже не последовало.

На подъезде к границе все притихли. В зеркало заднего вида я видел, как Сехам что-то шепчет сама себе. Пограничник махнул нам, чтобы проезжали, и, оказавшись в сотне футов от него, мы радостно завопили.