В августе я получил синий паспорт[22], который позволял путешествовать по Европе без визы. Рана хотела, чтобы я с ней и ее подружкой Сехам – палестинкой, которая тоже училась на архитектурном в Эдинбурге, – поехал на Коста-Брава, где у родителей Сехам был дом у моря. Хью и Люси, их общие друзья, собирались тоже присоединиться. Я тут же решил отказаться, но, побоявшись разочаровать Рану, сказал, что подумаю.

– О чем тут думать? – возмутилась она. – Послушай, я знаю, что ты терпеть не можешь летать. Мы поедем на машине – это будет круто – через всю Францию.

И каждый день она звонила, уговаривая.

– Ну скажи, что тебя беспокоит? – приставала она. – Хью и Люси отличные ребята. А вы с Сехам мои самые близкие друзья. Пора вам познакомиться по-настоящему. И солнце – о господи, Халед, солнце – нам всем просто необходимо. Скажи «да».

На работе согласились отпустить меня в двухнедельный неоплачиваемый отпуск. В банке одобрили небольшое увеличение кредита. Рана с друзьями прикатили за мной из Эдинбурга прямо в Шепердс-Буш и возвестили гудком о прибытии. Машина, старый зеленый «форд-эстейт», принадлежала Хью и Люси, шотландской паре, они познакомились в университете, но уже планировали пожениться. Я давным-давно не был в обществе стольких людей сразу, да еще в таком тесном пространстве. В какой-то момент, на пароме через Ла-Манш, мы все вместе стояли на палубе и ветер дул нам в лицо. Чтобы сэкономить на платных магистралях, мы поехали по маленьким дорогам через всю Францию. Рулили все по очереди, кроме Сехам, которая не умела, останавливались только заправиться или выпить кофе и перекусить. Когда я был не за рулем, то сидел сзади рядом с Сехам, которая настояла на том, что будет сидеть посередке.

– Меньшее, что могу сделать, – сказала она. – Учитывая, насколько я бесполезна в этой поездке.

Вначале мы оба старались занимать как можно меньше места, но постепенно расслабились, температуры наших тел сравнялись, когда руки, бедра и бока притиснулись друг к другу. По нескольким словам, которыми мы обменялись, а более по молчанию я догадался, что она в курсе моих дел, что Рана ей рассказала и, вероятно, даже поделилась страхами и опасениями, которые скрывала от меня. И потому за ее первоначальной физической осторожностью, подозревал я, стояло нечто еще, что, помимо базовых правил приличия, заставляло ее беспокоиться о раненом теле, сидящем рядом.

Мы ехали подсолнечными полями, потом мимо тянулись ряды и ряды раскидистых деревьев, которые я видел впервые, – клены, тисы и дубы. Пробирались через сонные французские деревушки. Слушали Боба Дилана и Джони Митчелл, и я удивился, когда ребята признались, что они тоже, и не раз, плакали, слушая песни Джони. Мы разговаривали о том, что нас так трогало в ее песнях, и мне понравилось наступившее затем молчание.

Между мной и Сехам образовался своего рода тайный союз. Теперь каждый раз, как она говорила, я чувствовал, что она подбирает слова специально для моих ушей. И я, произнося что-то, всякий раз думал, как она это воспримет, веря, что она поймет меня лучше, чем остальные. Что-то в ней заставляло меня отчаянно скучать по моей сестре Суад.

Чем дальше на юг мы продвигались, тем светлее становился пейзаж. Теперь мы ехали уже среди привычных мне деревьев – кипарисы, сосны, инжир, оливы и миндаль. Когда наступила ночь, их аромат стал резким и необузданным, как будто природа открылась в ночной исповеди. Я опустил окно и глубоко вдохнул.

– Пахнет, как дома, – сказала Сехам.

– Точно, – согласился я.

Ливия и Палестина связаны Средиземным морем. Все, кроме Хью, сидевшего за рулем, уснули. Мы с Сехам перешли на арабский, тихо перешептываясь. Я расспрашивал ее про родителей. Она сказала, что, как и семья Раны, они тоже жили в Иордании и купили домик в Испании, потому что это место напоминало о доме. В какой-то момент, давно уже замолчав, когда мир за окном был непроницаемо черным и благоухающим, мы держались за руки.

К рассвету мы добрались до границы Франции и Испании. Позади было почти пятнадцать часов пути. Мы устали и были возбуждены перспективой встречи с Испанией и Средиземным морем, которое я почти чуял вдали, родное и бесконечное. Контроль происходил по обе стороны границы, сначала французский, потом испанский. Французский пограничник меня не пропустил. Он не мог понять, как я въехал в страну без визы. Я указал, что в моем британском документе четко сказано, что виза мне не нужна.

– Это вас не касается, – отрезал он. – Это не касается ливийцев, палестинцев и сирийцев.

Хью, Люси и Сехам пытались с ним спорить. А Рана, напротив, залилась безудержным смехом. Офицера это разозлило.

– Что тут смешного?

– Вы не выпускаете нас из Франции, потому что нам, по вашим словам, не положено быть во Франции, – объяснила Рана.

– Именно так.

Хью и Люси говорили по-французски, и это отчасти смягчило пограничника. В конце концов он сказал, что пропустит меня, но при одном условии: что мы прямо сегодня отправимся прямиком во французское посольство в Мадриде и получим визу.

– В любом случае, – добавил он, – обратно во Францию вас без визы не впустят.

Мы поехали дальше, и все, сначала выдохнув с облегчением, принялись переживать за меня. Сначала мне это польстило, но затем их возмущение переросло в вопросы: ехать в Мадрид сейчас или потом? Этот тип расист или просто зашоренный бюрократ? Бывало ли такое раньше? И почему у меня только проездной документ, а не настоящий паспорт? На каждый вопрос я отвечал расплывчато, изо всех сил стараясь казаться равнодушным и спокойным. Хью настаивал на поездке в Мадрид, предлагая отвезти меня туда.

– Не волнуйся, – отказался я. – Когда устроимся, съезжу на поезде. Все равно у меня там, – соврал я, – двоюродный брат, надо бы повидаться. Может, задержусь на пару дней.

И, чтобы избежать дальнейших расспросов, выдумал байку про несуществующего кузена.

– Он музыковед, – вдохновенно врал я. – Изучает связи между арабским макамом[23] и андалузской музыкой. Играет на полудюжине инструментов. Очень забавный. Вечно смешит меня. Отличный повод съездить в Мадрид.

Люси было любопытно, что такое макам, и я рассказал, что это такой музыкальный лад.

– Не совсем, – поправила Сехам. – Это мелодическая структура в классической арабской музыке.

Рана удивилась, откуда ей известно так много.

– Я в детстве училась музыке, – сказала Сехам, – но ты же это знала. – А потом начала рассказывать, как она любит музыку, и на некоторое время мы все забыли про Мадрид.

Когда наступила пауза, Рана обратилась к Сехам:

– Хорошо, что тот француз не догадался по твоему иорданскому паспорту, что ты палестинка.

– Или что твоя мать сирийка, – добавила Сехам, и мы все дружно рассмеялись.