Все устроилось довольно быстро. Меньше чем через месяц я оказался в собственной квартире. Вещи я распаковал в день приезда, но поскольку никакой мебели, кроме матраса на полу и маленького столика в кухне, у меня не имелось, я аккуратно разложил книги и одежду стопочками по периметру пустой комнаты. Между половицами виднелись узкие щели. В тихие вечерние часы я иногда мог разобрать каждое слово, которые произносила пара этажом ниже. Кухня была крошечной и светлой, с большим окном. Квартира располагалась на верхнем этаже небольшого дома, который находился в конце длинного ряда домов, поэтому из окна открывался вид на цепочку садиков на задних дворах, разделенных живыми изгородями. Местами вверх тянулись деревья, обозначая расстояние. Агент с энтузиазмом отметил, что редко удается заполучить такой протяженный вид. В течение дня задние окна домов оставались слепыми, но по вечерам светились, каждый своим оттенком белого или желтого. Иногда кто-нибудь проходил мимо, а кто-то стоял у окошка, как и я, смотрел на улицу. В то время я не знал, что познакомлюсь с этим видом настолько тесно, что треть века буду наблюдать, как растут и изменяются деревья.

Листок, на котором Мустафа записал свой номер, я потерял. Думал, не позвонить ли домой, может, отец сумеет связаться с его семьей и раздобыть для меня номер дяди в Манчестере. Потом представил, как мама спрашивает, почему я до сих пор не прислал им свой новый адрес. Я продолжал время от времени слать домой короткие открытки, притворяясь, что в очередной раз побывал в Лондоне. «Пишу вам отсюда, потому что только здесь у меня есть на это время. В университете очень много дел». А потом ехал на автобусе на другой конец города, чтобы почтовый штемпель не выдал район, где я живу.

Уолбрук написал мне фиктивную рекомендацию, где сообщил, что я работал у него, помогал с исследованиями, и что он считает меня «невероятно мотивированным, надежным и заслуживающим доверия». Я нашел работу продавца-консультанта в магазине одежды на Кингс-роуд. Добираться на автобусе меньше получаса, а поскольку я неплохо справлялся с работой, то мне полагались еще и комиссионные от продаж. Вернув долг Генри, я сократил рабочее время до трех с половиной дней в неделю. Освободившиеся часы я использовал для чтения, посещения музеев и прогулок. Я обнаружил, что можно пробираться бесплатно на концерты и спектакли. Надевал рубашку, в антракте отправлялся в бар, положив в карман книгу. И с третьим звонком шагал в зал вместе с публикой, делая вид, что поглощен чтением. А поскольку люди обычно не любят беспокоить зачитавшихся, я словно лунатик входил в театр. Оказавшись внутри, я замирал завороженно с книгой в руке, пристально уставившись на страницу, а как только все займут свои места и свет погаснет, рассеянно поднимал голову, изображая легкое удивление, и с неловкой, смущенной улыбкой пожилого человека опускался на ближайшее кресло. Так что я по большей части сумел посмотреть только вторую половину многих спектаклей. В театре я чувствовал себя незваным гостем, потому что все сидящие рядом, чьи лица освещала сцена, знали об этой истории больше, чем я. С камерной музыкой было другое дело, потому что вторая часть программы состояла из одного или нескольких законченных произведений. Никакой подготовки не требовалось. И поскольку я не имел возможности выбирать, что слушать, а чего избегать, это контрабандное потребление искусства дало мне развернутое музыкальное образование.

Рана с головой ушла в работу над курсовой, но умудрялась выкроить время и навещала меня пару раз. Она ужасно обрадовалась моему новому обиталищу и настояла, чтобы мы вместе сходили на рынок Шепердс-Буш за шторами. Она выбирала ткань, обсуждала с продавцом отделку и прочие детали. Как-то в воскресенье я приготовил для нее ливийский тажин, и на этот раз ей понравилось. Рана уже меньше беспокоилась за меня, и это избавило нашу дружбу от налета тревожности. Думаю, ее тоже радовала эта легкость. Я попытался и ее протащить тайком на концерт. Рану затея и захватила, и возмутила одновременно. В итоге она выглядела виноватой, как нашкодивший ребенок, и, разумеется, нас застукали. Я водил ее в новые места, которые обнаружил в городе. Мы пили итальянский кофе в Сохо и подолгу торчали в букинистических лавках на Чаринг-кросс-роуд, где она рылась в отделе искусства и архитектуры, а я обшаривал полки с художественной литературой. А потом мы находили кафе и показывали друг другу новые приобретения.

Когда приехали ее родители, они пригласили меня на ужин во французский ресторан недалеко от метро «Бейсуотер». Из-за гражданской войны в Ливане семья переехала в Иорданию, где отец Раны основал успешную архитектурную практику. Я почему-то был уверен, что Рана не рассказала им о моем ранении. Я восхищался этими людьми, но вместе с тем они повергали меня в растерянность. Они, казалось, были приспособлены для жизни в ином человеческом измерении – приятные и уверенные в себе люди, которые знали, как существовать в этом мире, и не собирались позволять дурным новостям вставать у них на пути. Отец особо подчеркнул, что он дождаться не может, когда Рана закончит учебу и начнет работать в его фирме. Мать напомнила, что Рана вольна делать то, что ей нравится.

– Знаю, знаю, – хмыкнул он. – Но думаю, больше всего ей понравится работать на своего отца. – Смех у него был обаятельный и заразительный. Потом он спросил у меня, как будто в продолжение того же самого разговора: – Как сейчас в Ливии?

Я не понял, что он имеет в виду.

– Это хорошее место для бизнеса? Какая там политическая ситуация? Этот ваш господин Каддафи правда такой псих, как все говорят? Понятное дело, – продолжал он, обращаясь к жене, – стрелять в людей из окон собственного посольства – это безумие, но какой он на самом деле?

Я не нашелся что ответить.

– Быть выходцем из таких стран, как наши, – сказала Рана, – означает постоянно чувствовать себя обязанным оправдываться.

– Да, – согласился ее отец. – Но даже мы, ливанцы, не устраиваем ничего подобного.