Рана читала «Вог» в комнате ожидания, она выглядела очень эффектно в темных очках, белой футболке, темных джинсах и коричневых кожаных «челси». Она находилась в знакомом ей мире, а я задавался вопросом, смогу ли теперь когда-нибудь оказаться в своем. Рана улыбнулась и непринужденно поднялась. Со стороны можно было подумать, что мы просто случайно встретились.

– Погода чудесная, – сказала она, беря меня под руку, ее хрупкое правое плечо оказалось рядом с моим левым, которое отныне было моей хорошей стороной.

Мы вышли на улицу, и маленькая, но неугомонная часть меня, тугодума, все хотела обернуться и посмотреть через плечо. Я сопротивлялся этому желанию, а когда все же сдался, сделал вид, будто просто любопытствую, где это мы, оглядываясь на здание и лепеча чушь вроде «Какое интересное местечко» или «Я так долго не был на воздухе, просто приятно озираться по сторонам».

Она знала дорогу, повела нас через Пимлико, пока мы внезапно не очутились на Кингс-роуд. Стоял май, разгар весны, хмельной и изумрудной. Распустившиеся розы тяжело свисали с кустов, покачиваясь над тротуарами. Деревья шелестели листвой всякий раз, как проносился ветерок. Буйно цвели каштаны.

– Давай пообедаем, – радостно предложила Рана. – Я знаю местечко.

И вот он – маленький французский ресторан на углу улицы.

– Сядем снаружи? – предложила она и тут же попросила столик на тротуаре.

Я был уверен, что за мной следят, и изо всех сил старался не обращать внимания, вести себя как ни в чем не бывало. Я отлучился в туалет, а когда увидел себя в зеркале, перепугался. Лицо было мое, но неузнаваемое. Потом, словно улеглась рябь в потревоженном пруду, черты вернулись в прежнее положение и ужас утих.

После обеда мы сели в автобус до «Ноттинг-хилл Гейт». Помню, Рана рассказывала много историй, на все лады расхваливая Лондон: как она делала здесь это, а вон там то и как из всех городов мира именно Лондон подходит ей больше всего.

Тогда я не понимал, как можно рассуждать подобным образом. Все это казалось странным и легкомысленным. Странным, потому что сам я вырос с убеждением, что город, где я родился, – это город, где меня похоронят. Я обожал Бенгази. Я любил его отчаянно и сумбурно, той любовью, пробелы в которой порой заполняются ненавистью, разочарованием или тоской. А легкомысленным – потому что казалось, что такую любовь надо беречь, что это труд всей жизни.

Рана разговаривала не снимая очки. Тогда я этого не знал, но вся эта ерунда насчет Лондона была следствием нервозности. У ее друга, раненого, чья жизнь полностью перевернулась, не было никого, кроме нее. Потом она рассказала мне про профессора Уолбрука, как тот удивил ее.

– Явился ко мне домой без предупреждения. До сих пор не знаю, откуда он узнал мой адрес. Спрашивал про тебя.

– Что ты ему сказала?

– Правду.

Стыд – да, стыд, вот что это было, – ледяной, неопределенный и бесконечный, как безлунное море. Я увидел его мысленным взором и почувствовал рывок, когда трос лопнул и якорь утонул в глубине.

– Я сделала, как ты велел, – рассказывала Рана. – Попросила никому не говорить. Он так взглянул на меня, что я поняла, что можно было ему не напоминать. Он спросил, встречалась ли я с тобой, и, прежде чем я успела ответить, сказал: «Если встретитесь, не могли бы передать ему это?» – Она уже рылась в кармане. – Он сложил в несколько раз, как старушки у нас дома складывают молитвы. Понимаешь, что я имею в виду? – Она протянула мне записку размером с почтовую марку. – Странный дядька. – Она натянуто рассмеялась.

Я развернул листок, он лежал передо мной, покрытый координатной сеткой складок. Я сразу узнал светло-голубую страничку из его блокнота, того самого, в котором он выписывал для меня названия книги, картины, фильма или музыкального произведения. Рана отвернулась.

Халед,

Кажется, это написала наш старый друг Джин Рис[14], «Нужен темный фон, чтобы стали заметны яркие цвета».

Мой номер на обороте. Прошу, воспользуйся им.

Я вспомнил, он рассказывал мне, как восторгался тем, что эта карибская романистка написала о Лондоне, «извлекающем печальную и горькую песнь из ее изгнания». Но я воспринял процитированную строчку не как утешение, а скорее как своего рода оправдание огромного сумрачного мегаполиса, который жил сейчас за окном автобуса. И, возможно, стоя у дверей Раны, Уолбрук уже догадывался о последствиях, потому быстро прикинул, что же дальше, и понял, что именно будет нужно.