В три часа дня, — лощеный и безукоризненный, его посетил сановник, приехавший накануне из столицы с единственной целью увидеться с пророком.

— Я всегда очень рад, — говорил сановник, пожимая ему руку, — когда узнаю, что в бурном море волнений и братоубийственной междоусобицы открывается вдруг новое тихое пристанище для душевного покоя. Это отвлекает молодежь от грубых проявлений классовой ненависти, от бесплодного стремления к осуществлению безумных мечтаний. Я всегда покровительствую благочестивым паломничествам, открывающимся нетронутыми временем драгоценным реликвиям, появляющимся в миру подвижникам. Ценю также новых философов и ученых. Это отвлекает, сильно отвлекает...

А тут целый мир духовных богатств! И все в самом себе. Значит, сиди спокойно, и самоуглубляйся.

Так ведь я понимаю твое учение?

Пророк ничего не ответил. Продолжал сановник:

— Я сам очень интересуюсь внутренним миром человека. В свободные от дел минуты, которых, к сожалению, у меня бывает очень мало, — я так завален государственными делами, — в свободные минуты я с наслаждением отдыхаю над страницами художественных и философских произведений. Красота формы в новейшем творчестве меня особенно увлекает; так и чувствуешь, как от грубых цепей аскетизма освобождается свободное и прекрасное тело...

Пророк прервал сановника, лицо которого было давно ему знакомо. Он знал его, когда тот был еще начальником небольшого города. И тогда сановник отличался особенной несправедливостью по отношению к трудящимся классам и бессердечной жестокостью. Тюрьмы в городе были переполнены и жизнь заключенных превращена в сплошной ад. Сановник покровительствовал богатым и взяточникам и нещадно теснил беднейшее население.

И теперь, в роли правителя целого ряда соединенных городов, он не изменился.

Пророк знал это. Властным и сильным взглядом окинул он его и спросил:

— А сколько девушек у тебя томится в тюрьмах?

— Не знаю, право, — отвечал, не ожидавший такого вопроса сановник.

— Тысячи, — сказал пророк. — И среди них много прекрасных, цветущих и молодых. Так ли ты любишь тело?

— Но ты говорил еще и о духе. А сколько душ держишь ты в плену? Сколько свободных жизней ежедневно насильно заковываешь в тяжелые кандалы своего отжившего регламента? Служа преходящему призраку условного могущества, ради сохранения старых форм — ты гонишь все молодое, оригинальное и новое.

Аристократ грубой физической силы, но плебей мысли! Властелин и нищий! Будучи сам рабом, ты и других держишь в рабстве. Освободись раньше. Освободи пленных и тогда думай о приобщении духовным богатствам.

Только свободному доступны высшие нравственные наслаждения. Только ему открыты ступени к божественной трапезе...

От разговора с пророком у сановника остался где-то внутри неприятный осадок. Он поспешил вернуться к себе, в столицу, вполне выяснив, что новый пророк просто какой-то психопат с направлением неподходящим. И как материал, чтобы занять население, он во всяком случае не пригоден.