Освещенные пьяным малиновым огнем, окутанные чадом шумной городской ночи — они пришли к нему и тесным кольцом сомкнулись вокруг его скромного ложа.

Продажные женщины.

Их юбки были некрасиво вздернуты и ноги грубо обнажены.

На каждой висел желтый ярлык, и на нем густыми чернилами был отмечен путь, какой та или другая выбрала для продажи своего тела. И одна была одета в простое по виду, но дорогое и изящное платье, тесно охватывающее ее тонкую, несколько сухую фигуру.

Ничего резкого, ничего крикливого!

И на желтом ярлыке ее значилась надпись: ни к какому самостоятельному делу неспособна, ищет партии.

Другая была в богатом платье — вычурном и нарядном, и в руке у нее лежали золотые монеты, которыми она весело побрякивала.

И ее ярлык гласил: ночь — сто золотых.

Грязное рубище едва прикрывало тело третьей женщины с безобразным, распухшим от пьянства и болезни носом, со слезящимися глазами и беззубым ртом.

— Две мелкие монетки всего — говорила потертая черная надпись на ее желтом ярлыке. От нее воняло сырым мясом и винным перегаром.

В дешевом платье, с претензией на моду и вкус, была четвертая женщина. Девочка, еще недавно начавшая свое ремесло.

Она испробовала все пути к достижению богатства и роскоши, которые видела кругом и пользоваться которыми желала наравне с другими людьми и, встретивши везде неприступные каменные стены, свернула на последнюю дорогу.

И на ярлыке у нее было лаконически написано — девочка.

Как разны были их фигуры, так и лица их были разны. И общее у них было только в глазах. Общее выражение глаз — хищное и лихорадочное. Они плясали вокруг пророка непристойную пляску и, вызывающе глядя на него, с деланным смехом говорили:

— Если ты действительно пророк, подними наш дух!

И из-за смеха слышались отчаяние и страдание невыразимые.

С грустью сказал им пророк:

— Отживающие детища капиталистического строя! Суррогаты любви вы предлагаете вместо искреннего чувства. Вы жалки. Но еще более жалки те, кто пользуется этими суррогатами. Освободите сначала ваше тело от рабства, а затем придите ко мне и я освобожу ваш дух.

И новый притворный смех был ответом на слова учителя, и, освещенные ярким пламенем малинового фонаря, они исчезли в чаду городского безумия — больные порождения измельчавшего человечества.

Только четвертая, на ярлыке которой было написано — девочка, уходя оглянулась на пророка и по долгому молитвенному взгляду ее глубоких глаз, прочел великий, что она не прощается с ним, что она еще и еще придет к нему.

К вечной правде, к свободе, к духовным верхам рвалось страждущее сердце девочки, дочери народа.