Они были одни — пророк и подле него она, трепещущая и прекрасная, с неостывшими поцелуями на губах, с распущенными волосами, в беспорядке упавшими на полуголые плечи. От нее пахло утренней постелью и сладкими духами.

Свободная жрица любви!

Развратница — на языке развращенных ханжей.

— Я пришла к тебе искать облегчения страждущей душе, — говорила она пророку.

— Разве душа твоя страждет?

— Да и нет... Осуждение общества, позор, которым клеймят меня, портят жизнь.

— И в этом твое страдание?

— Все осуждают мои поступки.

— Все... Но в самой себе ты находишь им осуждение? Или оправдываешь их?

— Я никого не обманываю. Не торгую своими ласками. Но любила и люблю многих, и каждый раз с новой страстью... Ведь это — грех.

— Грех? — И в голосе пророка недоумение слилось с презрением, с презрением к низкой толпе людей — гадов, из лучшего чувства делающих себе мишень для зловонных извержений завистливой и мелочной злобы.

— А разве?...

Но пророк перебил ее.

— Иди, — сказал он, — великий и негодующий, — иди в мир совершенная в своей красоте и страсти и продолжай свободно служить богу, которого ты избрала. Любовь прекрасна во всех ее проявлениях и ее светлый пир обновляет и освещает человека. И кому, как не тебе, чарующей и блестящей в образцовом сочетании лучших форм человеческого тела, не царить на этом пиру? Выше предрассудков общественных, выше убогого ханжества и преступного аскетизма должно стоять свободное чувство. Гордо поднимай его знамя! И если бы полмира противостало тебе — в себе почерпни силы для борьбы с обветшалой прописной добродетелью.

Загляни в себя. Разве душа твоя не сильна и не готова на подвиги? Разве не горит она в таком совершенном теле божественным пламенем?

Выше! Выше только! Любовь и красота поднимут тебя на вершину.

И потом, тише, продолжал:

— Опошлилась человеческая любовь. Разменялась на мелкую монету, пошла на компромиссы с выгодой и другими стяжаниями измельчавшего духа. Свободного чувства нет — живительного и облагораживающего. Иди и служи ему.