Какая была ужасная ночь!

Начиналась гроза. Вихрь несся по пустыне и забрасывал мне горячим песком глаза.

Было душно и темно. Гремели сухие раскаты грома. И в ответ им, вокруг меня, вокруг нас слышались глухие, злобные шепоты, шепоты духов пустыни, отшельников, смеявшихся мне в лицо.

Они отрешились от всего земного во имя одной идеи. А я? Я не выдержал искуса. Я нес в руках это человеческое, земное — сына, которого любил больше всего на свете, ради которого готов был на какую угодно жертву.

— Он умрет, — различил я возле себя чей то старческий, отвратительный голос.

И со злобой и отчаянием я ответил:

— Нет, он будет жив.

— Ты купишь его жизнь ценой будущей славы пророка и вождя? — спрашивал опять тот же голос.

Рядом со мной шел человек, высокий, бледный, со старческим лицом, окаймленным седой бородой, с черными ястребиными, как свечки горящими, глазами.

Его фигура была огромна, но очертания ее неопределенны и расплывчаты.

Я понял, что это он задавал мне грязный и лукавый вопрос, и ответил с презрением:

— Я не дорожу славой.

Он остановился и холодной, бесформенной рукой взял меня за руку.

— Ты пожертвуешь для спасения его жизни своим пребыванием в пустыне? Ты отречешься от великой созерцательной жизни, от служения духу и красоте? Ты остановишь работу своей безграничной мысли и посвятишь себя его воспитанию в городе? Ты будешь учить его школьной мудрости и жить интересами его маленькой жизни? — продолжал старческий голос — неумолимый, как огонь и звонкий, как металл, — потому что, когда он вырастет и начнет понимать тебя, ты умрешь!

— Я не дорожу жизнью, — отвечал я, — лишь бы он жил, а теперь пусти меня, мне нужно спешить.

Я хотел освободиться от его руки. Но он не отнимал ее и, продолжая смотреть мне в глаза пронзительным, ястребиным взглядом, проговорил:

— Ты пожертвуешь плодами своего творчества? Той огромной пользой, какую принесет человечеству новое учение, над созданием которого ты работаешь и которое создашь? Ты заметешь след, оставляемый твоей жизнью в мировом существовании, ради... спасения его жизни?

Я остановился. На секунду почувствовал в груди как будто колебание, как будто сомнение, боль...

Но чувство это было мимолетно. Твердо и уверенно я отвечал:

— Да.

...Буря утихла.

Как бешеные помчались по небу остатки уплывавших туч.

Стало светло кругом. Звезды и месяц зажглись.

Мягким, спокойным сиянием светилась пустыня.

Человек, говоривший со мной, исчез, растворился в воздухе. И только след его холодного прикосновения еще долго леденил мне тело.

Я склонился к Марку.

Он тихо лежал на моих руках и смотрел на меня большими ясными глазами.

Странный прилив радости наполнил мое сердце, точно луч надежды блеснул особенно ярко, точно опасность была далеко.

Я наклонился к нему и тихо сказал:

— Ты любишь меня?

И едва слышно, но горячо он ответил:

— Да.

Он не бредил, не плакал в эту тяжелую, безумную ночь пути. Он находился в полусонном, полусознательном состоянии. Только тело его горело и по временам он тяжело переводил дыхание.