Марк вернулся поздно с прогулки.

Мы сели ужинать. Он по обыкновению говорил много, рассказывал мне свои дневные похождения.

Но мне показалось, что речь его в этот вечер была какая то чересчур живая, сбивчивая. Ей не хватало обычной систематичности и ясности изложения.

И глаза Марка блестели тревожно и лихорадочно.

Я не придал этому особенного значения, тем более, что он скоро лег спать и заснул...

Ночью меня разбудил крик Марка.

Он точно боролся с кем то во сне, угрожал кому то и звал на помощь.

Я подошел, чтобы разбудить его, но увидел, что глаза его были широко открыты. Он не спал. Голова его горела.

— Марк! Марк! Что с тобой? — спросил я тревожно.

Но он не ответил мне.

Взгляд его был устремлен куда то вперед в пространство, где он видел, вероятно, что-нибудь страшное, потому что дрожал и продолжал вскрикивать.

Я совершенно растерялся, решительно не зная, что делать с ним, чем помочь.

Ночь тянулась, мучительная, бесконечная. Отдельные вскрикивания Марка перешли в тревожный несвязный разговор. Он вспоминал о больной лисице, потом о птицах, рассказывал про какую то комнату, постоянно упоминая мое имя, сливал все это вместе. Засыпал на минуту, тяжело дышал и опять просыпался и начинал бредить...

К утру бред прекратился. Но тело ребенка пылало. Он жаловался на головную боль и озноб. Ясно было, что он болен и сильно болен.

Ему была необходима медицинская помощь. Я не имел права дольше медлить. Я должен был нести его к врачу. Иначе... кто знает? Моему отчаянию не было границы. Я целый день думал, что предпринять.

Поселок был далеко от пустыни. Дорога сюда отняла у меня больше недели.

И все-таки, к вечеру, видя, что Марку делалось все хуже, что он опять впадал в бессознательное состояние — я пришел к определенному решению. Взял на руки больного сына, окутал его, чем мог, и двинулся по направлению к поселку.