Я шел в пустыню.

Она была далеко. Мне надо было вернуться на то место, которое я уже проходил раз в жизни, когда направлялся из царственного города, где проповедывал, к себе на родину.

У большого серебристого тополя я свернул тогда на широкую дорогу.

Теперь мне предстояло идти по узкой.

Я пошел по ней.

Узкая и кривая, каменистая, с массой извилин, серая и одинокая она, казалось, не имела конца.

Я шел несколько дней.

Сначала было темно и сыро. Но, чем ближе я подходил к пустыне, тем ярче и веселее начинало светить солнце.

Воздух сделался сухим и чистым, пропитанный смолистым запахом сосны.

Вечером перед входом моим в пустыню, на безоблачном небе показалась луна.

Приветливо и мягко смотрело на меня ее огромное голое лицо и смеялось мне, и холодными лучами освещало причудливую картину пустынной страны.

Мы были одни здесь, в безбрежном пространстве — луна и я. И она казалась мне равной в своем величественном одиночестве, в своей высоте.

Я чувствовал себя легко и гордо.

Титан, полный огромных зиждительных сил, безмятежного спокойствия и всеобъемлющей любви!

Титан!

Со мной вместе шли согбенные старики, немощные, пришибленные, с телами и лицами, изнуренными безумной жестокостью и самобичеванием.

По направлению к пустыне и обратно, навстречу мне, двигались их фантастические тени — призраки давно почивших в пустыне людей.

Я заметил их и дальше, на общем ландшафте пустыни.

На прозрачных телах были следы вериг. Деревянные четки спускались некоторым из них на грудь.

Я узнал благочестивых отшельников, учителей смирения и аскетизма — столпов веры, исповедуемой миллионами людей, соединительные звенья между небом и землей.

Почему же они не вместе? Почему в разные стороны расходятся их равномерные шаги? Почему на исхудалых лицах не торжество победителей ада и смерти, а старческое убожество, недоумение и юродство? Враждой ко всему свободному и прекрасному светятся их глаза; их тела изуродованы и согнуты.

Отчего они не выпрямятся? Не сомкнутся в торжественный круг? Радостным, властным голосом не нарушат непробудного сна беспросветной ночи?

Отчего не закружатся в сверкающей сарабанде во славу творцу и создателю миров?

Такое ли воинство довлеет непобедимому!

Таковы ли должны быть тиуны всемогущего!

Уродство противно самому существу мироздания. Богатому миру органически чуждо приниженное убожество.

Как же вы, силясь прославлять творца мира, — чудной сокровищницы благоуханных цветов и ярких красок в то-же время поднимаете руку на красоту его творений.

Или вы безумцы, или прославляемый вами властелин мира — создание вашего жалкого воображения, такое же убожество, как вы сами?!

Рабы! Нищие рабы!..

Как горд, как силен казался я себе в сравнении с ними!

Они с суеверным страхом пресмыкались у ног фантастического чудовища, а я входил в пустыню, чувствуя себя сам своим господином и царем...

Полно. Не новое ли это испытание?

Но ведь истина очевидна. Да...

А может быть?