Как войдешь в гостиную медицинского советника, сразу налево у стены стоит застекленный шкаф. Там хранятся лучшие рождественские подарки детей. Отец заказал этот шкаф у столяра, еще когда Луиза была совсем маленькая. Мастер вставил в него такие небесно-голубые стекла и так все устроил, что внутри игрушки казались гораздо привлекательней, чем в руках. На верхней полке, чтобы Мари и Фриц не добрались, располагались искусные поделки крестного Дроссельмайера. Под ними стояли книги с картинками, а двумя нижними полками Фриц и Мари распоряжались сами. Фриц на своей полке размещал войска, а самую нижнюю полку Мари превратила в комнату для своих кукол.

Вот и теперь Фриц расставил новых гусар, а Мари отодвинула в сторонку мамзель Трутти, чтобы освободить место для новой нарядной куклы, к которой тут же пришла в гости на сладкое угощение. Не знаю, есть ли у тебя, моя внимательная слушательница Мари, такой же, как у Мари Штальбаум, маленький диванчик в цветочек, такие же нарядные стульчики, прелестный чайный столик, а в особенности такая же мягкая кроватка, на которой могли бы отдыхать самые изнеженные куклы? Все это было расставлено в углу шкафа, и стены внутри были оклеены картинками, так что можешь представить, как там понравилось новой кукле по имени мамзель Кларочка.

Стоял уже поздний вечер, дело шло к полуночи; крестный Дроссельмайер давно ушел, а дети все никак не могли отойти от застекленного шкафа, как ни напоминала мать, что пора идти в постель.

– Да, и правда, – наконец сказал Фриц, глядя на гусар. – Бедные ребята навоевались и давно хотят спать, но, пока я здесь, ни один не посмеет прикорнуть, уж я их знаю!

И он убежал. А Мари умоляла:

– Ну, мамочка, ну еще чуточку, крохотную чуточку, я еще не все тут устроила, вот управлюсь – и сразу в постель!

Мари была девочка послушная и разумная, и мама вполне могла оставить ее одну. А чтобы Мари не очень увлеклась игрушками, забыв про все на свете, мать погасила все свечи и оставила только одну лампу, свисавшую с потолка посреди комнаты.

– И скорее отправляйся спать, а то завтра не встанешь вовремя, – сказала мать, уходя к себе в спальню.

Как только Мари осталась одна, она скорее принялась за самое заветное дело, о котором, сама не зная почему, не могла сказать матери. Больной Щелкунчик, завернутый в носовой платок, все еще был у нее на руках.

Теперь она положила его на стол, осторожно развернула и осмотрела его рану. Щелкунчик был бледен, но все же через силу улыбался так, что у Мари защемило сердце.

– Ах, Щелкунчик, – тихо сказала она, – не сердись, пожалуйста, что мой брат тебя поранил, он случайно, это он из-за своих солдат так огрубел, а вообще-то он хороший мальчик, поверь мне. Теперь я буду за тобой ухаживать, пока ты не выздоровеешь. Зубы тебе снова вставят и плечо вправят, крестный Дроссельмайер это умеет.

Но едва Мари вымолвила имя Дроссельмайера, как Щелкунчик гневно перекосился, в глазах его сверкнули зеленые молнии. Правда, не успела Мари испугаться, как лицо Щелкунчика приобрело прежнее выражение. Возможно, от сквозняка покачнулась лампа, и по лицу Щелкунчика просто пробежала тень.

– Какая я глупая, поверила, что деревянная игрушка может корчить гримасы! Нет, он очень, очень добрый, и я буду за ним ухаживать, пока не вылечу совсем.

Мари взяла Щелкунчика на руки, присела на корточки перед своей полкой и сказала, обращаясь к новой кукле:

– Я прошу тебя, мамзель Кларочка, уступи постель больному Щелкунчику, а сама уж как-нибудь переночуй на диване. Подумай, ведь ты здорова, вон у тебя какие румяные щеки. Да и диванчик такой не у каждой куклы есть.

Но изнеженная мамзель Кларочка лишь взглянула свысока и даже не удостоила Мари ответом.

– Ну, если так, мы и спрашивать у тебя не будем, – сказала Мари, достала кроватку из шкафа, бережно уложила в нее Щелкунчика, перевязала ему раненые плечи еще одной лентой и укрыла одеялом. – Но возле этой задаваки Клары его нельзя оставлять, – решила она и переставила кроватку с Щелкунчиком на верхнюю полку, к гусарам.

Она уже закрыла шкаф и хотела идти спать, как вдруг – чу, дети! – послышались какой-то тихий шорох, и шелест, и возня: из-за печи, из-за стульев, из-за шкафа – отовсюду. Часы между тем принялись жужжать и хрипеть все громче и громче, но никак не могли начать бой.

Мари оглянулась – большая позолоченная сова, сидевшая на часах, распустила крылья так, что укрыла ими циферблат, а голова ее с крючковатым клювом угрожающе вытянулась вперед. Между тем жужжание часов превратилось в отчетливые слова:

Ж-жу, ш-шу, тише шум,

Тише, тише, вас услышит

Царь мышей.

Тише бей.

Пур-р-пум, пур-р-пум,

Слышишь шум?

Видишь, царь мышиный где?

Быть беде, быть беде!

И тут глухо и хрипло пробило двенадцать раз. Полночь!

Мари стало страшно, она чуть не пустилась наутек, но тут вдруг увидела крестного Дроссельмайера: он восседал верхом на часах вместо совы, полы его сюртука свисали по сторонам как крылья. Мари взяла себя в руки и воскликнула:

– Крестный Дроссельмайер, что ты там делаешь? Слезай сейчас же и не пугай меня, фу ты какой, крестный!

Но тут со всех сторон послышались свист и хихиканье, за стенами забегали тысячи крохотных лапок, и тысячи огоньков замелькали под досками пола. Но это были не огоньки! Маленькие горящие глаза, вот что это было. И Мари догадалась: это мыши выглядывают отовсюду и пробираются из подполья наверх. Вскоре их дробный топоток разнесся по комнате, и вот уже целые толпы мышей забегали вокруг, строясь в ряды и отряды, как солдаты Фрица. Мари, в отличие от многих, не испытывала отвращения к мышам, и ей было интересно посмотреть. Но тут раздался ужасный свист, так что у нее мороз прошел по коже.

Ах, что она увидела!

Нет, правда, мой любезный читатель Фриц, уж твое-то храброе сердце, подобно сердцу воина Фрица Штальбаума, не дрогнуло бы ни при каких обстоятельствах, я знаю. Но если бы ты увидел, что предстало перед глазами Мари, пожалуй, и ты бы пустился наутек, и я даже думаю, ты быстро нырнул бы в постель и с головой укрылся одеялом.

Ах! Но как раз этого бедняжка Мари и не могла сделать, потому что – вы только послушайте, дети! – прямо перед нею, у самых ног зашевелился пол, полезли кучи песка и мелких камней, и оттуда вдруг показались семь мышиных голов в сверкающих коронах, ужасно шипя и пища. Все эти семь голов, оказалось, сидели на одной шее. Вот выбралось наружу и туловище, и громадная семиглавая, семикоронная мышь трижды гикнула, свистнула и взвизгнула, все мышиное войско как по команде пришло в движение и маршем направилось к шкафу – прямиком на Мари, которая все еще стояла у самой дверцы.

От ужаса у нее заколотилось сердце так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди, и она умрет. В полуобмороке она отшатнулась, раздался звон, посыпались на пол осколки разбитого стекла. На мгновение она почувствовала резкую боль в левой руке, зато сердце вдруг успокоилось. Мышиный визг и писк прекратился, все стихло, и, хотя Мари не в силах была поднять глаза, она догадалась, что мыши, испуганные звоном разбитого стекла, снова попрятались в норы.

Но что же потом? Позади Мари в шкафу начался странный шум, и вскоре послышались тоненькие голоса:

Тревога, тревога!

По коням, вперед!

На битву – в атаку

Победа зовет!

И начался обворожительный перезвон колокольчиков.

«Ах, да ведь это же мой металлофон!» – обрадовалась Мари, отступая в сторонку. И тут увидела, какая беготня царит в шкафу. Куклы в панике натыкались друг на друга и всплескивали ручками.

Щелкунчик, откинув одеяло, вскочил и громко крикнул:

Крак-крик-крак,

Мышиный кавардак,

Полк глупых забияк,

Семиглавый мышак —

Крак, крак,

Дурак!

Он выхватил из ножен саблю, взмахнул ею и крикнул:

– Эй, моя дружина, за мной на смертный бой!

И тотчас отозвались три Скарамуша[3], Панталоне[4], четыре трубочиста, два шарманщика и барабанщик:

– Приказывай, господин! Мы верны тебе – за тобой на смерть, на битву до победы! – и ринулись за Щелкунчиком со второй полки на первую. Они-то приземлились благополучно, потому что были разодеты в шелка и бархат, а внутри не содержали ничего, кроме опилок и ваты. А вот деревянный Щелкунчик мог сломать себе руки и ноги, ведь до нижней полки было почти два фута. Он мог расколоться на щепки, если бы не мамзель Кларочка: она подхватила героя на лету в свои мягкие руки.

– Ах, умница, Кларочка! – всхлипнула Мари. – Как несправедлива я была к тебе, заподозрив, что ты не хочешь уступить Щелкунчику свою кроватку!

А мамзель Кларочка прижимала героя к груди и говорила:

– Куда же вы в бой, больной и израненный! Пусть воюют ваши подданные, вон они как храбро выстроились. И Скарамуши, и Панталоне, и трубочисты, и шарманщики, и барабанщик, все уже внизу. А вон и фигурки с секретиком на моей полке зашевелились! Не лучше ли вам будет остаться у меня на руках и наблюдать за победой ваших войск отсюда, сверху?

Но неистовый Щелкунчик забрыкался, и Кларочка опустила его на землю. После чего он учтиво встал перед нею на одно колено и прошептал:

– О прекрасная дама! Лучше я в благодарность за оказанную мне милость докажу вам свою преданность в битве!

Тут Кларочка быстро развязала свой пояс, украшенный блестками, и наклонилась, чтобы повязать этот пояс Щелкунчику, но он отступил на два шага, прижал руку к груди и торжественно произнес:

– Не расточайте ваши милости, о прекрасная дама, ибо… – тут он запнулся, глубоко вздохнул, а потом сорвал с себя ленты, которыми его перевязала Мари, прижал их к губам, подпоясался ими как портупеей и спрыгнул на пол, посверкивая саблей.

Ты заметил, мой благосклонный читатель? Еще до того, как ожить, Щелкунчик чувствовал всю любовь и доброту Мари и, помня о ней, отказался принять ленту от мамзели Кларочки, хотя и в блестках. Преданный, верный Щелкунчик предпочел носить скромные ленты Мари.

Но что же было дальше?

Едва Щелкунчик очутился на полу, мышиный писк и свист возобновился. Ах! Под столом скопились полчища мышей, и над всем возвышался их ужасный семиглавый король!

Что же будет, что будет!