Эва и Федор сидели на камне под дикой грушей. Старое, раскидистое дерево тоже было в своем роде свидетелем: оно пережило больше жизней, чем любой из тех, кто когда-либо жил в замке. Его ветви нависали так низко, словно хотели поделиться той памятью, что хранили.

Эва подумала, что за столетия они, должно быть, видели сотни влюбленных пар: тех, кто шептал признания, и тех, кто ссорился, а еще тех, кто прощался навсегда, уверяя себя, что это всего лишь «временно».

Именно здесь Станислав когда-то впервые увидел совсем юную Алену. Теперь Эва знала эту историю почти наизусть. Они с Федором прочли письма Алены и Розалии, тетрадь Амброжевского, и прошлое перестало быть набором догадок, сложившись в живую, болезненную, человеческую историю.

Здесь же, в саду, Станислав потом годами бродил в одиночестве, отвлекаясь лишь музыкой, когда садился за инструмент. А та удивительная мелодия, которую играл Федор, как раз и была посвящена ее прадедушкой Станиславом прабабушке Алене. “Цветы дикой груши” назвал Амброжевский мелодию, которую однажды нашел в замке Федор и которую однажды здесь услышала Эва.

Федор сидел рядом, и Эва знала, что их молчание было чем-то удивительно редким. В нем не было неловкости или тяжести. Оно было похоже на уютный теплый вечер, который окутывает тебя ароматами, заставляя забыть обо всем остальном мире.

Она снова и снова прокручивала в голове судьбу своей прабабушки, которую всегда знала под именем Элен, а оказалось, что это всего лишь французская вариация славянского "Алена".

История жизни, начавшаяся в этом замке и закончившаяся за тысячи километров отсюда во французском Лионе… Алена часто сама кормила льва, которого боялась вся округа. Что еще ей оставалось, если смотритель, перебрав вина, засыпал так не вовремя? Сначала она протягивала мясо через решетку, дрожа от страха. Потом лев привык к ней, и однажды она вошла в клетку.

С того момента Алена не боялась льва. И она хорошо знала французский.

Когда Станислав так сильно обидел ее, она не смирилась с унижением. План родился мгновенно. Алена поняла, что это ее шанс на нормальную жизнь. Станислава она не простила. А когда годы спустя встретилась во Франции с Розалией и услышала, как он страдал и каялся, было уже поздно. Станислав Амброжевский погиб, как и многие другие, во время революции.

– Странно, – тихо сказала Эва, не глядя на Федора, – сколько здесь было любви… и сколько одиночества.

– Эти двое часто ходят парой, – усмехнулся Федор, и они внимательно посмотрели друг на друга.

Эва вдруг улыбнулась:

– Не могу отделаться от мысли, что вы с Савицким улыбаетесь очень похоже.

– Эва, мы вроде к концу начали более-менее нормально с ним общаться, – фыркнул Федор, – но большой любви я к нему точно не испытываю. И сходство это мне совсем не по душе.

– Ладно, больше не буду. Но мне нравится тебе поддразнивать и я не понимаю причины вашей неприязни. Может ты отказался ему показать орган? Что у вас случилось.

– Не знаю. – рассмеялся Федор. – Он за последние полгода приезжал сюда раз пять. Каждый раз находил повод что-то проверить в органном зале и, ничего не объясняя, уезжал. Вот такие суровые здесь следователи. Но эта история волнует меня в данный момент меньше всего.

Груша тихо зашумела листвой, словно смеясь вместе с ними, и Эва улыбнулась в ответ.

– Мы столько пережили… – сказала она наконец. – А мне вдруг стало легко. Словно я носила на плечах огромный камень, и он наконец упал.

И в этот момент она точно знала: прошлое больше не держит ее. А значит, можно идти дальше.

– Ты бывала когда-нибудь в Питере? – чуть сузив глаза, задал вопрос Федор.

– Так далеко мне свидания еще никогда не назначали, – усмехнулась Эва.

– Я знал, что ты не сможешь отказаться.

Ветер запутался в ветвях груши и сорвал листок. А чуть вдалеке замок продолжал в своих стенах хранить тайны, которым до поры до времени не суждено было выйти на поверхность.