Она не планировала рассказывать. Просто вдруг поняла, что если сейчас промолчит, – не выдержит.

Федор теперь сидел напротив. Он не перебивал и не делал ни одного лишнего движения. И это молчание оказалось важнее любых слов.

Эва смотрела в окно, где солнце снова зашло за тучи, и шел дождь. Она рассказывала, не глядя на Федора, и была благодарна, что он не перебивал и не сочувствовал. И она рассказала ему все.

Про то, как в детстве отец держал ее за ладошку и водил на концерты, где огромный орган звучал так, будто разговаривал с небом. Как она смущала мать своими прямыми неудобными вопросами и заставляла краснеть перед соседями. Как потом они вдвоем выживали после смерти отца – две женщины, цепляющиеся за старые привычки, запахи, маленькие семейные ритуалы, чтобы не утонуть в тишине.

Она вспомнила, как решила стать антикваром просто потому, что не могла представить себя далеко от матери и от тех вещей с историей, которые казались ей более настоящими, чем люди. Как вышла замуж «удачно» – именно так, будто это было правильное решение, а не любовь. И как потом отчаянно пыталась соответствовать ожиданиям, которые никто и не формулировал вслух, но которые висели в воздухе, как идеальная картинка правильной жены, правильной женщины, правильной жизни.

Она рассказала, как оказалась с Мироном в Беларуси и как случайно попала в этот замок. Что говорил ей Виктор Карлович, где она видела рисунок с ключом. Как плакала под старой дикой грушей в саду и как молчала под звуки его музыки вчера ночью. Как увидела в замке постороннего человека и, не думая, пошла за ним. Как нашла подземный ход, наполненный ледяной водой и вышла оттуда, благодаря Оксане.

Она говорила и словно вынимала из себя острые осколки: один за другим, не замечая, как уходит боль. Федор лишь кивнул, когда она замолчала. Тишина между ними не была неловкой. И Эва впервые за долгое время не думала, как выглядит и не пыталась держать марку, а просто чувствовала себя живой.

Потом они вышли в сад. Дождь уже перешел в мелкую морось. Воздух был густой и пах сырой землей. Эва шла немного впереди, не оборачиваясь. Будто боялась, что, если встретит его взгляд, ей не хватит смелости разобраться в том, что происходит. Они не договаривались, куда пойдут, и просто вышли на прогулку, хотя погода не предполагала приятного времяпровождения в саду. Как-то незаметно и не сговариваясь, они свернули в сторону дикой груши. Эва знала, что старое дерево на ее стороне и чувствовала себя в этом месте сада, как дома. Почему-то здесь она начинала верить, что все будет к счастью.

Эва прислонилась спиной к коре дерева и наконец подняла на Федора глаза. Он присел на груду камней под грушей и, смахивая капли воды с непослушных темных волос, стал водить пальцем по камню.

– Смотри, – он смахнул с шероховатой поверхности камня сорванные ветром листья, – здесь маленький лев, совсем затерся от времени, но все еще различим. Ты это видела?

– Нет… я особо не осматривалась здесь в прошлый раз. Но не удивлена. Львы здесь повсюду. Просто фетиш какой-то. Что за блажь – завести живого льва в доме. Не думаю, что сюда было просто найти работников.

Она подошла ближе и наклонилась к камню, стараясь рассмотреть контур. Лев был такой же, как везде в замке, как на ее кулоне, как на выпавшем со стола мужа рисунке в их лионской квартире и как на копиях у Виктора Карловича.

– Одна сплошная загадка. Ты веришь, что его действительно убили? Историка… Виктора Карловича.

– Эва, я думаю, что он оказался здесь не случайно.

– Но ты ведь сам говорил, что … Подожди… Он, как и все мы, оказался здесь случайно. Из-за урагана. И не было никаких признаков насильственной смерти. Вдруг он просто умер? Так ведь тоже бывает.

– Я склоняюсь к тому, что его убили. И что убийца все еще здесь. И что Савицкий, каким бы неприятным он мне ни казался, знает больше, чем нам рассказывает. Он все верно понял. И поэтому замок по сути в оцеплении, а среди леса курсируют милицейские машины.

Эва почувствовала, как холод скользнул по позвоночнику:

– А если ночью я видела убийцу? Преследовала его.

– Ох уж эти женщины, – вздохнул Федор. – Вот как можно было в таком состоянии ночью, в незнакомом замке, после убийства, рвануть за непонятным мужиком? Эва, ну нельзя быть такой беспечной. Или отчаянной.

– Я не осознавала, что делаю в тот момент. Мне было просто очень плохо. А потом я увидела незнакомца, и больше ни о чем не могла думать.

– Звучит как сцена из мыльного романа, – ухмыльнулся Федор.

– Только без рекламных пауз и дублерши для опасных сцен. И музыка была не то, чтобы сильно романтическая.

– Она была скорее терапевтическая. Ты находилась в таком состоянии, что мне показалось правильнее не показывать, что я тебя вижу.

– Ты не мог со своего места меня увидеть.

– Значит почувствовал.

– Там мог быть кто угодно. Ты не мог знать, что это я.

– На эту музыку всегда приходишь только ты.

– Правда? У меня вообще странная связь с этим замком. Не только с музыкой.

– Я заметил. Эва. Покажи свой кулон.

Она достала цепочку из-под свитера и раскрыла замочек. Теперь они оба смотрели на льва с разноцветными глазами в ее руке.

– Он почти идентичен со всеми львами, которые встречались в этой истории.

– А что, если ты тоже здесь оказалась не случайно?

– Федор, не включай в себе Савицкого. Это его прерогатива предполагать, что все мы вызвали ураган, чтобы беспрепятственно и случайно проникнуть в замок.

– Он прав. По крайней мере в отношении меня.

– Что?!

– Я несколько раз отказывался от приглашения Яромира Петровича. А потом сам написал ему, что хочу приехать работать. Я приехал не случайно.

Эва смотрела на него, не отводя взгляд и боясь услышать сейчас какое-то страшное признание. Ветер шевелил мокрые ветви, по лицу обоих стекали капли и нельзя было понять – это дождь или что-то другое.

– Помнишь историю про управляющего замком, который влюбился в жену хозяина? – Федор не отводил от нее взгляда и она не понимала почему он начал так издалека.

– Очень красивая и печальная история.

– Только если она тебя не касается, и ты не живешь с этим клеймом с самого детства.

– Каким клеймом? Федор… я не понимаю

– Не важно, – кивнул он. – В каждой семье есть свои скелеты в шкафу. У того управляющего ведь где-то осталась жена и дети. А он здесь страдал по умирающей Марии Амброжевской.

– Не может быть… Это же легенда… – глаза Эвы округлились и дыхание стало неровным от волнения.

Она вдруг выдохнула: – Хочешь сказать, что ты потомок любовника хозяйки замка?

Она тут же прикусила губу:

– Прости… Я не то хотела сказать.

Федор грустно усмехнулся, и она отметила как поднялись уголки его губ, но в глазах мелькнула тень.

– Предков не выбирают. И не всегда они украшают фамилию. Бывает и наоборот.

– Да, но… это же потрясающе. Такое совпадение. Или не совпадение. – Эва запуталась в словах, как ребенок, который слишком быстро заговорил. – Но я представляю, каково было его жене…

– Спасибо, теперь я чувствую себя еще лучше, – сухо заметил Федор, но губы дрогнули.

– Я правда не хотела тебя задеть. Просто у меня странное чувство: будто ты и рассказываешь не про прадеда, а про себя.

– Нет, – на сей раз Федор громко рассмеялся. – Ну уж нет, дудки. Тут я абсолютно чист. В нашей семье ты не представляешь как теперь следят за честью и репутацией. Думаю и родителям удалось сохранить идеальный брак в чем-то из страха стать такими, как он.

– Идеальных не бывает.

– Ты говоришь так, потому что не знаешь моих родителей.

– Наверное, – кивнула Эва. – Хотя, судя по тому, как ты сказал, они прямо пытаются доказать, что их любовь правильнее чужой.

Федор поднял брови:

– Это что, психологический тест?

– Прости, – она смутилась. – Сама себя последнее время не узнаю. Прости, правда… Это бестактно. Иногда у меня язык быстрее мозга работает.

– Тебе просто сложно принять, что бывают настоящие семьи после того, как поступил твой муж.

– Наверное, Арно просто влюбился и не смог противостоять чувствам, а она.., понятное дело, только подогревала этот интерес.

– Забавно, – сказал Федор, глядя в землю. – Ты говоришь о предательстве, как о погоде.

– А что мне остается? – Эва подняла глаза. – Кричать, рвать волосы? Я уже прошла этот этап. Вот, спроси у груши, она слышала, – Эва подняла глаза и позволила капле дождя скатиться с листьев на шею.

– Неужели простила?

– Нет, просто устала быть жертвой.

– И все же защищаешь его.

– Не защищаю. Понимаю. Иногда человек выбирает не тебя – и это не про ненависть и не про подлость. Это про то, что он просто выбирает не тебя. Возможно, что он сам себе не принадлежит.

– Каждый делает выбор сам. Его никто не заставлял так поступать.

– Ты не знаешь, что говоришь. Поэтому и осуждаешь Арно. Да и своего далекого предка тоже.

– Я знаю, что можно заставить себя не любить, – он смотрел на нее пристально, без тени улыбки.

– Это ты в теории сейчас размышляешь или на практике подтверждено?

– Подтверждено, – кивнул Федор.

– Звучит как-то не весело.

– Звучит мерзко… Самому противно.

– Расскажешь?

– Я был студентом, она моим преподавателем. Мы играли в четыре руки и… В общем, она была замужем, хотя я много лет не знал этого. Потом заставил себя забыть ее и даже женился.

– На хорошей девочке, у которой точно не было за спиной мужа?

– На хорошей девочке из хорошей семьи.

– И..?

– Просто у нас не сложилось.

– И чем ты тогда лучше Арно?

– Ты нормальная? Сравнить мужика, который женится по рекомендации мамы и на глазах у жены крутит с любовницей и меня, который отказался от глупостей и искренне старался стать хорошим мужем. И стал, между прочим.

– Развелся чего?

– Не сложилось просто.

– Так не бывает. Если не сложилось, значит, кто-то все-таки кого-то не любил.

– Иногда любовь – это просто диагноз, – ответил Федор. – Не лечится, да к тому же при этом обнажает все, что и так трещит по швам.

– Красиво звучит. И удобно.

– Я старался сохранить семью, она сама подала на развод.

– Разве можно жить с человеком, который тебя не любит? Понятно, что она подала.

– С чего ты взяла, что я ее не любил?

– Если ты любил, ты бы о ней первой рассказывал, а не о учительнице-пианистке. Это она тебя научила так играть?

– Я не знал, что у нее был муж. Она все скрывала, отшучивалась. Мама моя в консерватории работала. И она приходила ко мне на концерты. Нам удавалось все от всех скрывать. Она говорила, что не хочет спешить и что это так обостряет чувства… Представь, никто не догадался. Мы прогуливали пары. Проводили вместе все вечера. Я думал, что она снимала квартиру и жила рядом с консерваторией. Я же не знал, что у них с мужем был загородный дом и чтобы ей не добираться по три часа до работы, муж снял ей маленькую студию, чтобы она могла иногда ночевать там. Вот в ней мы и встречались. Семь лет обмана…

– Однако.

– Не представляешь, как мерзко было в тот момент, когда все открылось. Я сам себя ненавидел. А эта история с прадедом вообще как проклятие рода зазвучала. Отец не преминул тут же ее вспомнить и сказать, что с маминой линией у нас не все хорошо.

– Да, как-то не очень выглядит.. А как ты узнал?

– Отец общался с ее мужем. Талантливый физик, профессор. Женился, как овдовел, на молодой пианистке. Я ж не знал, что ее в консерваторию муж через моих родителей и устроил работать.

Федор помолчал и добавил:

– Мерзко, сам знаю.

– Поэтому ты не выступаешь?

– Что значит, поэтому? Я ремонтирую органы. Моя работа и не предполагает концертов.

– Ну да, – кивнула Эва. – Прятаться за старыми трубами инструментов проще, чем играть перед публикой.

Федор поднял на нее глаза. Во взгляде сквозила усталость:

– Я не хочу выступать.

– Ты боишься выступать.

– Я не боюсь, – сказал он после паузы, – просто напрягает вся эта суета, да и не вижу смысла в аплодисментах.

– А я не вижу смысла в объяснениях и разговоре с мужем, – тихо ответила Эва. – Кажется, мы с тобой оба прячемся за красивыми фразами и оба не хотим что-то менять.

Федор усмехнулся, но без привычного щита из иронии.

– Возможно. Только у тебя хоть есть на кого свалить – ураган, замок, чересчур активный помощник, чужие интриги и муж-предатель.

– А у тебя?

– Непонятные львы на каждом камне, дурацкие семейные легенды, которые так любят женщины, и вдобавок…

– Что?

– Вдобавок – красивая чужая жена, которая не стоит и мизинца своего предателя. И еще следователь не сводит с меня взгляда и мне хочется за что-нибудь перед ним извиниться.

Эва вскинула взгляд, но он не дал ей вставить ни слова.

– И я все это рассказываю тебе, – добавил Федор, – хотя точно не стоило бы таким с кем-то делиться. Это, кстати, слабость, а не откровенность, если что.

– Это честность.

– Сильно эта честность помогла управляющему замка? Подозреваю, что после смерти жены, Амброжевский его застрелил где-нибудь или скормил льву. По крайней мере, домой к жене и детям Алексей Степанович так и не вернулся. В общем, он свой выбор сделал.

– Жизнь состоит из сложных выборов. К тому же, никто и не просил нас быть идеальными. Я это вчера только поняла. Мы сами на себя взваливаем зачем-то всякие тяжести. Я даже забыла, какой была всегда в детстве. А потом после смерти отца подстроилась под ожидания мамы… Наверное, просто не хотела ее расстраивать.

– Скучаешь по ним.

– Скучаю. Когда был жив отец в доме было шумно и весело. Он всегда придумывал то, что мама называла дуростями, а я никогда не пропускала такие моменты. Обожала это все.

– В жизни бы не подумал. Ты такая правильная, даже изысканная. Как фарфоровая статуэтка в музейном серванте.

Федор посмотрел на нее и хотел еще что-то сказать, но передумал. Мелкая морось сменилась сухим, звенящим ветром. Воздух будто насторожился.

– Странное чувство, – продолжил он после паузы и посмотрел в сторону темнеющего замка. – Словно все вокруг ждет, когда кто-то сделает первый шаг.

– Или допустит ошибку, – ответила Эва. – Мне кажется, Савицкий поэтому и поселился здесь. А подозревает он всех, не только тебя. Хотя, на тебя у него явно есть какой-то зуб.

Они оба замолчали. Сад, в котором только что шуршал дождь, стал вдруг тихим. С груши сорвался лист и, кружась, упал рядом с ними.

– Решила что будешь делать? С этой историей?

– Не хочу такое обсуждать по телефону. Но ответ очевиден – я не смогу так жить. К тому же, думаю, я теперь и не настолько ценная жена, с учетом последнего обследования.

– Тогда есть время подумать. Вряд ли нас отсюда выпустят раньше, чем найдут убийцу.

– Может стоит рассказать о человеке, за которым я шла, Савицкому?

– У меня к нему какое-то внутреннее предубеждение.

– Это называется взаимная неприязнь. Хотя … вы чем-то похожи, честно говоря. Особенно, когда смеетесь.

Федор усмехнулся, покачав головой.

– Это плохой комплимент.

– Не хотела тебя обидеть.

– Я и не обиделся. Просто не думаю, что хочу быть на него похожим.

Эва устало улыбнулась. Ветер усилился. Груша зашумела, будто решила что-то шепнуть им обоим.

– Пойдем, холодно стало. Да и стемнело совсем. Я и не заметила, как проговорила с тобой целый день. И при этом, мы так и не начали обсуждать то, что планировали.

– День суматошный. Странно себя ощущаю, я никогда не обсуждал ничего настолько личного ни с кем. Но почему-то уверен, что ты никому не расскажешь.

– Совсем ни с кем не обсуждал? Даже с женой?

– Нет.

– Даже с пианисткой?

– Я же сказал, ни с кем. Что за привычка переспрашивать ерунду по несколько раз.

– Было бы ерундой, ты бы не злился так.

– Откуда ты знаешь русский? Я бы в жизни не догадался, что это не родной для тебя язык.

– Семейная традиция, я уже рассказывала, что бабушка обожала все русское. Это было модно в ее время. Поэтому у нас в семье все на нем говорят.

Эва шла рядом с Федором, чувствуя странное спокойствие, словно разговор о чужой вине смыл ее собственную боль. Но стоило приблизиться к воротам, как внутри снова все сжалось. Во дворе стояла черная машина, покрытая каплями дождя.

– Не похоже, что это милиция, – заметил Федор. – На таких марках они не ездят.

Эва молча кивнула, чувствуя, как в груди поднимается тревога. Еще до того, как она увидела знакомый профиль, в голове промелькнула мысль: он не мог так быстро все организовать и прилететь сюда. Но она знала, что виза у него была открыта, потому что сама этим занималась, хоть и чувствовала, что он с ней не полетит. Стоило свернуть к крыльцу, как она увидела рядом с управляющим силуэт, который знала слишком хорошо, чтобы ошибиться.

Арно. Он все-таки прилетел. Он всегда и все решает быстро. Вот только в этот раз точно не ради нее. И как теперь вести себя ей?