Эва проснулась с ощущением, что ночь не принесла отдыха. Голова гудела, тело казалось чужим и тяжелым. Она долго смотрела в потолок, прежде чем решилась повернуться.

На соседней кровати Диана сладко потянулась, браслет блеснул на ее запястье, поймав луч утреннего света.

– Ах, какие сладкие сны у меня были… – протянула блондинка лениво, – переписывалась с любимым полночи и уснула с улыбкой. Знаешь, расстояние только расжигает настоящую страсть.

Эва почувствовала, как неприятно кольнуло внутри. Арно ей не звонил. Не написал ни слова. Даже короткого "Спокойной ночи. Люблю". Она тут же мысленно одернула себя за эту нелепую обиду. Ведь, если бы не ядовитый мед соседки, ей бы не пришло и в голову думать, что муж станет названивать ей без повода каждый день. Тем более у него сейчас хватает проблем с делами и ограблением ее мамы. Он сказал в прошлый раз, что хочет поставить ей видеокамеры у двери. Вот она, настоящая забота, а не все эти мурлыканья.

– Он что у тебя безработный, что может писать всю ночь до утра?

– Ты все равно не поймешь, Эва. У тебя просто никогда не было такого, когда мужчина пишет, потому что не может уснуть без твоих слов. Даже не буду тебе описывать, что было в наших разговорах.

– Он в Минске или во Франции? – Эва постаралась придать голосу напускную легкость, словно они болтали где-нибудь в очереди о какой-то ерунде, просто чтобы скоротать время.

– Я живу в Лионе, я же говорила. А если бы он был в Минске, то я бы точно вернулась туда. Такие мужчины каждое место делают особенным.

Сердце Эвы сжалось: Лион – ее город, там ее квартира, там она познакомилась с Арно…

– Ты с ним познакомилась в Лионе? – теперь приходилось прикладывать усилия, что интонация оставалась непринужденной.

– Нет, в Париже. Самый романтичный город на земле. Там даже воздух пьянит.

Слово «Париж» больно щелкнуло внутри, словно кто-то накрыл ее сердце ледяными ладонями. Париж… город, о котором Арно мог говорить часами, как о своей первой любви… Она забросила волосы назад и постаралась избавиться от навалившегося оцепенения:

– Это остаточный эффект от твоего вчерашнего вина. Я иду завтракать, нечего здесь разлеживаться. А ты бы хоть вещи из чемодана разложила.

– А зачем? Что надо, я и из чемодана достану.

Эва вышла в коридор, чувствуя, что стены комнаты с Дианой давят на нее и заставляют сомневаться в самых привычных вещах. Если так пойдет, скоро она не будет уверена даже в том, что она Эва и родилась во Франции в семье уважаемых реставраторов.

– Хватит крутить мысли по кругу, надо искать факты, Эва! – она тряхнула головой и ускорила шаг. Коридор был пуст, и только ее шаги отдавались среди каменных стен. Но за углом мелькнула тень, и вдруг прямо у нее над ухом прозвучал чуть насмешливый голос:

– Снова говорите сама с собой? Опасная привычка, Эва. – Федор был гладко выбрит и ему очень шла эта мягкая темно-синяя рубашка. Ничего не напоминало о вчерашнем напряжении, которое она заметила во время приезда следователя.

– Как вам это удается?

– Что именно?

– Выглядеть так, словно ничего не случилось?

Федор чуть приподнял уголок губ, но глаза оставались внимательными, цепкими.

– А вы пробовали смотреть на все, как на спектакль? Тогда проще не только играть роль, но и понимать чужие.

– Не похоже, что вы с такой легкостью воспринимали все вчера. Что изменилось?

Федор чуть задержал взгляд, будто раздумывая, стоит ли отвечать. Потом усмехнулся:

– Вы наблюдательны, Эва. Я просто побрился.

Эва в растеряности заморгала. Его ответ одновременно разоружал и раздражал: слишком легкомысленно, чтобы быть правдой, и слишком уверенно, чтобы не скрывать чего-то еще.

– Не забивайте вашу голову ненужными мыслями. Давайте просто позавтракаем, – он приоткрыл дверь, пропуская ее вперед. А может ей и правда вчера показалось, что он ведет себя неестественно. Возможно, у них у всех всего лишь была разная реакция на смерть человека. Виктор Карлович уже стал знакомым за эти пару дней… и вдруг такое…

В столовой царила спокойная обыденность, словно вчерашнего дня вовсе не существовало. Галина при полном параде намазывала сливочный сыр на тост и о чем-то негромко беседовала с Яромиром Петровичем.

На белой скатерти стояли белые фарфоровые тарелки и менажницы с подогревом. Эва поймала себя на мысли, что это спокойствие пугает ее даже больше, чем паника: каждый будто знал роль и играл ее до конца. Может, именно так и выглядит сила семьи? Маска, которую нельзя сорвать даже смертью. Но они не были семьей. Чужие люди, связанные случайной гибелью такого же чужого им человека.

Федор подошел к кофемашине и взял две чашки:

– Что вы пьете по утрам, Эва?

– Черный, без сахара, – ответила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

– Как и положено тем, кто ищет факты, – усмехнулся он и занялся кофе.

– О, вот и наша Эва, – улыбнулась Галина. – Вы выглядите бледноватой, нужно больше отдыхать.

В ее тоне слышалась забота, но в глазах мелькнуло что-то совсем иное: расчетливая внимательность человека, который все подмечает. Эва решила, что у нее скоро начнется паранойя от этой подозрительности к каждому и просто ответила, присаживаясь к общему столу:

– Спасибо, я в порядке.

Яромир Петрович подался вперед, пододвигая к ней тарелку с фруктами.– Попробуйте. Здесь, в саду, удивительно сладкие груши, – его голос звучал ровно и бесстрастно, но жест был неожиданно мягким.

Эва взяла кусочек, ощущая, как сладость и сок груши возвращает вкус жизни.

– У вас даже выражение лица стало другим, – рассмеялась Галина. – А всего-то одна груша.

– Здесь старый сад, – уточнил Яромир Петрович.

– Еще с тех времен? – глаза Эвы заблестели. – От Амброжевичей?

– Ну что вы. Груши плодоносят лет двадцать пять, максимум – тридцать. Это новый сад.

– Я не знала, простите, – покраснела Эва.

– Вы не обязаны знать все на свете. Я тоже не знал этого. Мы же с вами не садоводы,– вступился Федор.

– Вообще-то у нас здесь есть одна лесная старушка, – продолжил тему Яромир Петрович, – дикая груша на краю сада. Если верить знакомым лесникам и версии местных – ей почти сто пятьдесят лет.

– Дикая груша живет дольше людей, помнит больше, чем любой из них, – задумчиво мешая ложечкой кофе, протянула Галина.

– С детства ненавижу старые груши и старые сады, – чашка Федора громко звякнула о блюдце и он резко встал. – Ладно, мне пора. Еще дел много. Всем приятного аппетита.

И уже уходя кинул Яромиру Петровичу:

– Если следователь будет искать, то я за органом. Эва проводила его взглядом и машинально дотронулась до края тарелки. «За органом» прозвучало слишком холодно. Орган в замке был как дыхание стен, как голос веков. Это «за органом» было не о работе и не о музыке. А о том, где можно укрыться, отгородиться от всего мира. Только что она поняла: для Федора орган был не инструментом, а исповедальней.

– Федор ведь вчера ночью играл на органе? – вдруг спросила она у Яромира Петровича.

– Эва?!

– Я не следователь, Яромир Петрович. Мне просто нужно знать.

– Я не смог ему отказать в такой малости. Федор много делает для замка. Он блестящий органист. Раньше много концертировал. Федор Смоловский играл в лучших залах. Потом что-то случилось… я не уверен точно, но он сфокусировался на восстановлении старых инструментов. В России их не так много, а у нас почти в каждом костеле. Представляете, сколько ему приглашений приходит? Он мне несколько раз отказывал. А потом сам написал, что готов приехать. Это редкая удача. Я очень ценю Федора.

Блестящий органист, редкая удача… В устах Яромира Петровича это звучало почти как оправдание. Но оправдание чего? Того, что по ночам блестящий музыкант, молодой мужчина играет для пустых стен? Или того, что управляющий, а значит и практически сегодня хозяин замка, закрывает глаза на чужие тайны? Она слышала как играет Федор. И она разбиралась в музыке.

Эва сделала вид, что сосредоточена на груше, хотя кусок давно утратил вкус, а все мысли занимал Федор и то, что скрывалось за этим "а потом что-то случилось и он перестал давать концерты". Эва вспомнила как впервые увидела Федора за инструментом. За его спокойной усмешкой, за этим «я побрился» скрывалось что-то куда более хрупкое и опасное, чем казалось на первый взгляд. Федор не просто реставратор. Не просто музыкант.

Весь день Эва ловила себя на мыслях о нем и никак не могла сложить картинку воедино. Решения ребусов не приходили, и, чтобы не сойти с ума от круговорота мыслей, она направилась в библиотеку. Книги теснились хаотично на полках без всякого порядка. "Если бы у меня было чуть больше времени, я бы все расставила и составила каталог", – подумала Эва, но тут же одернула себя: это не ее история, и скоро она отсюда уедет.

Поиски не дали новой информации, зато она нашла перед уходом старые записи истории об управляющем, который влюбился в молодую хозяйку замка и навлек гнев хозяина.

Она помнила эту историю. Любовь одного мужчины к хозяйке поместья обернулась спустя годы гибелью девушки, о которой он даже не знал. Алена… любила ли она своего Станислава? Никто не ответит. Зато известно другое: ее жизнь оборвалась страшной смертью, и от нее осталось лишь бурое пятно на камне – как предупреждение всем, кто вздумает перечить хозяину.

Эва поежилась. Хорошо, что она живет в другое время. В современном мире такое невозможно… или она просто хочет в это верить? Может, лишь оболочка изменилась, а сама суть осталась прежней: и любовь все еще может стать ловушкой, из которой не выбираются живыми.