Рука Елены Федоровны тряслась, и пистолет мог в любой момент выскочить. Глядя на это, Варя почти поверила, что та находится на грани истерики. Даже, возможно, ей представится честь стать первым трупом на кладбище сельской учительницы, но точно не ее семьи. Почти поверила.

Несмотря на небольшую волну паники, поднимающуюся внутри, она все же пыталась сохранить рассудок, но мысли все равно путались. То, что рука трясется, не значит, что она не нажмет на курок, даже случайно. Откуда у этой семейки Макаров? Какого-то полицейского в жабу превратили, что ли?

Еще раз взглянула на пистолет, и волнения отступили. Она едва сдержала смешок, понимая, что с предохранителя оружие Елена Федоровна снять не додумалась.

И ничего, кроме презрения, испытать к учительнице не смогла.

– Твоя дочь, – протянула Варя, наблюдая, как округляются ее глаза. – Она же мертва, да?

Та завертела головой, не в силах выразить свой протест словами. По щекам вновь потекли слезы.

– Это не так.

– Это так. Иначе почему она не взрослеет?

– Лена, не слушай ее! – рявкнула Ирина, вставая за спиной дочери. – Она не знает ничего. Ни наших обычаев, ни нашей жизни, вот и лепит эту чушь.

Варя повернула голову в сторону огня, замечая, что пламя становится все менее внушительным. Его языки больше не ласкают небо, а едва достигают начала веток на елях. Хоровод так же прекратился, и теперь длинная очередь из детей стояла перед костром, будто ожидая своего шанса перепрыгнуть, как на Купалу. Полупрозрачные тела со светящимися скелетами почти полностью закрывали то, что происходило у огня, но одно было видно точно: тот, кто вышел вперед, не появился с обратной стороны пламени.

Он исчез, пожираемый костром.

Варя снова вскочила по направлению к огню, собираясь прекратить все это, как за спиной раздался истеричный крик:

– Я буду стрелять!

Это Елена Федоровна все не унималась, наверняка впервые держа оружие – настолько чужеродно пистолет лежал в ее тонкой руке. Нисколько не испугавшись, Варя в три шага преодолела расстояние между ними, на ходу вырывая ПМ из ослабевших пальцев. Учительница совершенно не сопротивлялась, словно сама была рада избавиться от этой ноши, лишь шмыгнула носом, когда пистолет оказался у Вари. Та подняла его и со всей силы ударила учительницу рукояткой в лицо. Елена вскрикнула, беспомощно повалившись на снег. Теперь она выглядела еще более жалко. Максимально, пожалуй.

– Не бери оружие в руки, – бросила ей Варя, снимая пистолет с предохранителя. – А если берешь, будь готова стрелять.

Эту фразу ей повторял дядя Леня каждую тренировку, и казалось, что она так плотно засела в голове, будто стала частью личности. Вновь ощутив вес оружия в руке, Варя почувствовала прилив тепла от нахлынувших воспоминаний. Она как никогда была благодарна соседу за уроки, которые, как ей самой тогда казалось, не пригодятся. Никому не было дано знать, как все сложится.

Не хотелось стрелять, но, в отличие от Елены Федоровны, та была готова к этому. Ей просто не оставили выбора.

Но если с учительницей не составляло труда справиться – она сама была как ребенок, которого и обижать было тяжело на душе, будто беспомощного котенка, – еще оставалась ее мать, старуха-ведьма, от которой можно ожидать чего угодно.

Варя перевела взгляд в сторону, где недавно стояла Ирина, но не нашла ни ее, ни цветастого платка. Вместо старухи в нескольких метрах возвышался огромный бурый медведь, предупреждающе глухо рычащий.

Это было так неожиданно, что она едва не выронила пистолет, а вместе с ним и сама чуть не повалилась в снег – ноги почти подкосились. Ей не приходилось так близко, лицом к лицу встречать настолько больших диких зверей. К тому же, судорожно соображала она, был февраль – до Масленицы оставалось еще достаточно времени, и ни один медведь не должен был появиться в лесу. Все косолапые в спячке!

Как оказалось, не все.

Перед ней стоял настоящий – громко дышащий и копающий лапой мягкий снег – медведь. Хозяин леса, которого все присутствующие потревожили, пробудили ото сна, и теперь он пришел, чтобы они получили по заслугам. И первой, судя по направлению его взгляда, должна была стать Варя.

Она подняла пистолет, целясь зверю в глаз, хотя даже сквозь пелену страха понимала: права на ошибку нет. Единственный шанс – это глаз, и то закрадывались сомнения, что удастся в него попасть. Она же не профессиональный охотник и никогда не стреляла по живым мишеням. Надеяться на ее меткость не приходилось, хотя руки, как совсем недавно у Елены Федоровны, не тряслись.

Тем временем дети продолжали исчезать в костре – уже три ребенка пропали, а следом за ними и жердяи, которых неожиданно оказалось восемь. Варя не была уверена, что смогла здраво оценить их количество в момент, когда медведь может броситься на нее, но число восемь точно отложилось в памяти.

Выходит, Елена Федоровна не врала? Новые души заменяют уставших от холода и скуки предшественников? Если так, то почему муж этой училки еще в Бауш? Почему его до сих пор не заменили?..

Ему что, нужен именно родственник, а Настенька мертва? Или все это лишь очередная ложь?

– Это они тебя разбудили, – та указала на костер, но сразу же вернула пистолет на прежнее место.

Вряд ли она могла объяснить такие вещи разъяренному медведю, но все же попыталась. В конце концов, его подняла действительно не она, так с чего зверю злиться на Варю? Но после взгляда в его дикие, полные ярости глаза стало понятно: ему все равно, кто это сделал. Расправится он со всеми по очереди.

Пока она думала, медведь сорвался с места, одним ударом лап о землю отталкиваясь и бросаясь на Варю. Не успев сообразить, она выпустила всю обойму, даже не целясь – палец жил своей жизнью, будто в приступе судороги без конца нажимая на курок. Когда морда зверя была совсем близко, успела только зажмуриться, ожидая своей участи и нестерпимой боли. Когти, вспоровшие воздух в полуметре от лица, были длиннее ее собственных пальцев и точно острее всех домашних ножей, вместе взятых.

– Нет! – завопила Елена Федоровна за ее спиной.

Но в момент, когда, как Варе казалось, ее должна была накрыть лавина боли, ничего не произошло. Рядом раздался глухой звук падения, а за ним – рык и вой, и еще что-то похожее на потасовку. Когда та открыла глаза, перед ней предстала невозможная для понимания картина.

Медведь стоял к ней боком, рыча и мотая головой в попытке сбросить с себя белого волка. Тот вцепился ему в шкуру на шее зубами и крепко держал, издавая те же звуки, что и его жертва. Варя была так близко к ним, что могла быть задета в любой момент, но не сумела сдвинуться с места, как ни старалась. Ее сорвала Елена Федоровна, едва ли не всем весом наваливаясь на нее, чтобы оттащить от драки подальше.

– Кто ты? – воскликнула она, глядя ей в глаза, и голос срывался. – Кто ты, черт возьми, такая, что жердяи тебя защищают?!

Злая и обиженная, учительница трясла ее за плечи, в то время как Варя не могла вымолвить и слова. С губ сорвалось лишь:

– Что?

– Останови это! Останови, или он убьет ее! – кричала Елена Федоровна, оглушая сильнее, чем шаманская музыка.

– Кого?

– Маму!

Та покачала головой, все еще не до конца понимая происходящее. Кто убьет Ирину? Где она, что ее кто-то пытается убить? И с чего учительница взяла, что Варя будет это останавливать после всего, что произошло за последние сутки? Да она еще добавит!

Пришлось обернуться несколько раз, осматривая поляну, но ей так никого и не удалось увидеть.

– Отстань от меня! – взорвалась она, отталкивая Елену Федоровну и поднимая на нее пистолет. – И не трогай! Иначе пойдешь следом за матерью!

Она не понимала, что происходит с Ириной, но пользовалась страхом. Варя всегда умела слушать и запоминать самое важное, даже если непонятное для себя. Но угроза не сработала – та хоть и убрала руку, но стоило шагнуть в сторону костра, как сразу же выросла рядом, упираясь грудью в дуло. Какая же все-таки дура.

– Не отпущу, – покачала головой Елена Федоровна. – Либо моя Настенька, либо твой Слава. Не пущу. Прости.

– Мне что, убивать тебя? – раздраженно поинтересовалась Варя, уже примеряясь, чтобы еще раз дать ей рукояткой, но не увидела на ее лице ни одной царапины. Хотя как минимум рассеченная бровь была точно обеспечена после прошлого удара. – Я же выстрелю.

Не выстрелит – все пули были потрачены на медведя. Но в суете несчастная мамаша могла этого и не заметить.

– Зачем ты привела меня сюда? – не понимала та, потрясенно на нее глядя. Смысл происходящего медленно начал доходить до нее. – Зачем помогала?

– Лес попросил! Сказал, что ты ему нужна! – почти выплюнула Елена Федоровна. – Но жертвовать своей семьей ради его планов я не стану.

Она вытаращила на учительницу глаза.

– Зачем?

Вместо ответа она со всей силы ударила по рукам, держащим пистолет – тот выпал, а сама Варя от неожиданности не удержала равновесия и повалилась на бок. Пока она пыталась подняться, учительница подскочила к ней с ремнем, плотно затягивая тот на заведенных за спину руках наподобие наручников.

– Ах ты тварь! – зашипела та, пытаясь вырваться, но Елена Федоровна держала крепко.

Неожиданно крепко. Для настолько эмоционально слабого человека она имела слишком сильные руки. Варя заметила это, еще когда была едва не задушена. Это только кажется, что перекрыть человеку кислород, или, того хуже, сломать шею так просто. На самом деле для подобного нужна немаленькая сила, какой она сама точно не имела.

– Ты пойми, – выдохнула Елена Федоровна, нависая над ее ухом и надавливая коленом на спину, чтобы было сложнее брыкаться, – а попытки вырваться не заканчивались. – Этим детям даже не больно. И Славе твоему тоже не больно. А знаешь, как больно было моей Настеньке, когда она умирала? Когда истекала кровью у меня на руках? Лес обещал, что найдет способ ее спасти, и нашел. Всего лишь один ребенок в двенадцать лет! Мы же даже не забираем единственных детей! У всех есть братья и сестры, и этот ребенок вернется, а родители продолжат отдавать им свою любовь и не заметят подмены. А моя Настенька будет жить.

– Твоя Настенька давно мертва! – прошипела Варя, на мгновение успокаиваясь в попытке перевести дыхание. – Как думаешь, почему она не взрослеет? Потому что трупу никогда не вырасти. Слышишь, ты, маньячка?

– Ты ничего не знаешь! – воскликнула Елена Федоровна, дергая ремень, и острые края впились в кожу на запястьях. Как странно, что еще недавно этот же человек пытался спасти ее от потери крови, а теперь с удовольствием устроил бы эту потерю. – Ты здесь всего несколько недель, откуда тебе знать, как все устроено?

– Неоткуда. Вот только ты и сама всего не знаешь. И если вы, Елена Федоровна, ставите вопрос, мой Слава или ваша Настенька, будьте готовы к тому, что живой без брата я отсюда не уйду.

За спиной послышался тихий смешок. Ледяное дыхание, холоднее даже морозной ночи, обдало ухо:

– Недолго осталось ждать. До рассвета двадцать минут. Уже почти все кончено, – мягко, но от этого не менее устрашающе произнесла она, и Варя задвигалась, мешая ногами снег и пытаясь вырваться еще активнее. Но слабая на первый взгляд учительница держала слишком крепко. – Не понимаю, почему это так страшно? Ты же даже не вспомнишь, что здесь произошло!

Дождавшись, когда Елена Федоровна решит перехватиться, та резко рванула руки в сторону, заставляя ее упасть рядом. Хорошо, что она не застегнула ремень, а только намотала и держала рукой: он в два счета слетел с запястий, оставив на них темные синяки – наверняка такими же сейчас пестрила ее шея, – и Варя со всей силы ударила Елену Федоровну лицом о жесткий натоптанный снег, надеясь сломать нос. Послышался тихий всхлип, но треска костей не последовало – даже стало обидно. Можно было пойти до конца, но она поднялась, подскакивая к пистолету ровно в тот момент, когда медведю все же удалось сбросить с себя волка, и тот рухнул меньше чем в полуметре от ее руки. Когтистая лапа уже была занесена над ним, собираясь вспороть открытое брюхо, когда над поляной раздался выстрел, а следом еще один, полностью оглушая всех присутствующих – даже волк заскулил, прижимая уши.

Варя зажмурилась, надеясь, что пули летят в основного врага – огромного бурого хозяина леса. Она даже не думала увернуться и попытаться прижаться к земле, чтобы уберечься от них – намного важнее собственной безопасности было избавиться от него. Если повезет, то прилетит еще Елене Федоровне в ногу – чтобы встать не могла, но жива осталась. Хотя, подумалось ей, смерть учительницы может означать конец всего того кошмара, в который были погружены эти земли не один десяток лет.

Но это не решит главной проблемы – ее мужа, главы Бауш. Именно он начал совершать ритуалы, и вряд ли прекратит, пока сам же не будет убит.

Как Варя не перестанет биться за брата до конца, так же и он – за дочь. И гори оно все синим пламенем.

Когда та раскрыла глаза, в нос ударил запах сырой шерсти. Она едва не вскрикнула, быстро отползая: совсем рядом с ней лежала туша медведя. Грудь его тихо вздымалась, а из пасти доносились тихие стоны, явно наполненные болью. Из-под тела по снегу расходилось алое пятно, и Варя вскочила на ноги, когда оно едва не достигло ее унтов. Глаза зверя оказались прикрыты, словно и не медведь это был, а всего лишь шкура с черепом, обладатель которой давно спал мирным сном.

Донесся чуть уловимый запах пороха, и та подняла глаза выше, с трудом отводя взгляд от чудовищной картины, пока в нее саму не прилетела пара пуль от незваного, но пришедшего вовремя гостя – человек с ружьем стоял у самого края поляны, также потерянно оглядываясь по сторонам.

– Мама!

Крик раздался быстрее, чем она успела сообразить, и оказался совсем чужим. Это кричала Елена Федоровна, опускаясь на колени перед зверем и прижимаясь щекой к грубой шерсти, успевшей пропитаться кровью. Теперь из постоянно мокрых глаз вновь потекли слезы.

На этот раз настоящие.

С медведем что-то начало происходить. На глазах шерсть стала светлеть и редеть, а огромные лапы, морда и тело сокращаться, сжиматься во что-то относительно небольшое. Еще недавний дикий зверь приобретал очертания человека. Он свернулся в позу эмбриона на снегу, почти полностью пряча лицо в ладонях, но седая коса и морщинистая кожа явно намекали на то, что он им знаком.

Точнее, она.

Волк рядом с Варей поднял морду, громко завывая. Где-то в лесу его собратья подхватили, и над лесом разнеслась похоронная волчья песнь.

Елена Федоровна накрыла ее цветастым платком, спрятавшим почти все тело от шеи до ног. Так Ирина выглядела еще меньше, чем в полный рост, и казалось, что перед ними ребенок. Видимая часть лица старухи выдавала свойственное разве что мертвым спокойствие.

Она спала. Но кровь, продолжающая растекаться и уже пачкающая одежду Елены Федоровны, говорила, что этот сон будет вечен.

А за ними стояла та, что додумалась принести в столь опасное место ружье. Варина мама.

И Варя не заметила, как у нее самой намокли глаза.

Та была совсем рядом, жива и невредима, а еще смотрела на дочь с таким сожалением, что захотелось пересечь это расстояние бегом и прижаться, прижаться к ней всем телом, как в детстве, чтобы мамины руки стали самой крепкой защитой.

Она здесь больше не одна. Эта мысль заполнила ее до последней клетки, и холод отступил. Его место заняла надежда, что теперь все точно будет хорошо.

Мама. Варе столько всего нужно ей рассказать. О чем-то стоит и умолчать, например битом стекле, а еще лучше не показывать синяки на шее и запястьях. Она будет излишне волноваться, а Варя этого не хочет. Она хочет, чтобы маму больше ничего не огорчало.

Она и так часто делала это в последнее время, и всегда по каким-то пустякам, сейчас, на этой поляне, не стоившим ни копейки. Но все равно упиралась и доказывала свое, хотя нужно было наслаждаться каждой минутой, проведенной в покое среди семьи. Дома.

Что-то мелькнуло в стороне костра, и взгляд зацепился за это движение, прогоняя мимолетное счастье от встречи. Огонь становился все меньше, и вот в очереди осталось всего трое детей. Слава был последним, и удалось столкнуться с ним взглядом.

С его пустым, безжизненным взглядом, неспособным даже сконцентрироваться на ее лице. Таким она видела его после наркоза, когда брат лежал на кровати, глядя только в потолок. Варя переживала, считая каждую минуту и боясь, что ему что-то повредили и теперь он навсегда останется таким.

Если она ничего не предпримет прямо сейчас, Слава и вправду останется таким. Полуразумным существом, лесной нечистью. Именно такими были взгляды жердяев, когда она видела одного из них в окне.

Брат находился в трех шагах от того, чтобы окончательно стать им подобным.

Варя метнула взгляд в сторону матери – та уже направила ружье на медленно поднимающуюся Елену Федоровну. Лицо ее перестало хоть немного походить на человеческое. Потеряв любые цвета, оно сравнялось с белым снегом, а черты утонули в черепе, отчего то стало абсолютно плоским, жердяевым, с двумя светящимися лунами вместо глаз.

Жердяева жена.

И если превращение из медведя в человека Варя еще могла вынести – в конце концов, кто не смотрел фэнтезийных фильмов с таким сюжетом, – то преображение Елены Федоровны едва не заставило ее закричать. Ужас от увиденного сковал все тело, парализовав его на несколько секунд.

Крик так и не вышел из глотки, оставаясь комом, от которого резко замутило. Она сглотнула, почему-то думая, что и рот, и нос у полужердяйки тоже заросли и сровнялись. Но, похоже, это нисколько не помешало ей ощущать пространство – Елена Федоровна сорвалась с места, бросаясь на мать Вари.

Раздалось несколько выстрелов – все попали в грудь, лишь один шальной проделал дыру в шее. Неожиданно черная кровь заструилась по белой полупрозрачной коже, но никакой боли раны явно не доставили – у нее даже руки не дрогнули, схватившись за ствол ружья и со всей силы толкая его в противницу.

Толчок этот был невозможной силы, и она сразу повалилась на землю, не отпуская оружие. Елена Федоровна оказалась над ней, и руки, превратившиеся в культи с одним отростком вместо большого пальца, потянулись к ее шее.

– Мама! – воскликнула Варя, и голос вышел тонким и жалким, совсем как у учительницы недавно. – Отойди от нее, тварь!

Та бросилась к ним, но на середине пути замерла, глядя то на маму, с трудом борющуюся с жердяйкой, то на костер, в опасной близости от которого находился Слава. Огонь почти погас, и кроме брата остался лишь один ребенок, стоящий у самого края. Последний жердяй оставался рядом, согнувшись в три погибели, чтобы оказаться одного роста с ним – тело его было таким гибким, что почти завязывалось в узел, будто светящийся скелет оказывался не закреплен ни одной мышцей, и кости могли гулять в разные стороны. Голову жердяй положил на снег напротив ребенка, явно уже мало понимающего, что происходит вокруг. Нечисть была в противоположной стороне от него, совсем рядом с огнем.

И предпоследняя жертва шагнула в костер.

Маме тем временем удалось столкнуть с себя Елену Федоровну – или то, что от нее осталось после превращения, – и даже подняться на ноги навстречу Варе.

– Не надо! – покачала головой она, пытаясь перекричать из ниоткуда взявшийся ветер. – Прости меня, Варя! Я хотела как лучше! Поверила в чудо, как дура!

– Почему нельзя идти за Славой?.. – перебила ее Варя, не слушая ничего из сказанного после. – Почему?!

Прежде чем она успела ответить, культя вцепилась ей в лодыжку и потянула на себя. Рухнув, мама со всей силы лягнула Елену Федоровну, осыпая ее проклятиями и совершенно забывая о дочери.

Слава уже подходил к краю огня, поэтому она еще раз громко, на грани возможностей связок, крикнула:

– Почему Славу нельзя спасать?!

– Не надо… – начала говорить мама, как в лицо ей прилетел валенок.

Внутри Вари металось сразу два долга: помочь матери, потому что иначе Елена Федоровна просто ее убьет, или спасать младшего брата, за которого она всегда была в ответе.

Всегда.

Она старшая, а значит, должна быть опорой, поддержкой. Маминой помощницей.

Из глаз брызнули предательские слезы. Времени не было ни на одну мысль – только выбор, кто важнее: мать или брат.

Господи, зачем ты занес их в этот поселок? Разве мало мучений им принесла болезнь Славы? Она предпочитала фыркать и закатывать глаза, когда речь заходила о Боге, но теперь сама молилась, не зная слов. Все, что у нее было в тот момент, – это надежда на чудо.

Чудо, в которое рациональная Варя никогда не позволяла себе верить, но теперь мечтала, чтобы оно посетило их. Потому что надежд больше не осталось.

Как в замедленной съемке она видела, что Слава заносит ногу для последнего шага. Осталось всего ничего – и он будет поглощен огнем. Тогда точно окажется поздно.

Это был не спланированный рывок, даже не пришедшее озарение. Это был инстинкт. Варя не поняла, как оказалась рядом с костром, будто и не бежала, а телепортировалась на пути брата. Подхватила его, хотя уже давно перестала таскать на руках, и прижала к себе, зажмуриваясь. Варя была уверена – если кто-то посмеет к ним приблизиться, она разорвет всех в клочья голыми руками. Плевать ей, сколько мороков, оружия и превращений у них заготовлено, – все это пыль, не заслуживающая даже мимолетных мыслей. Самое главное в ее руках – хмурится, ерзает и злится, что его как маленького тащат на руках. Хнычет что-то там на ухо, абсолютно неразборчиво, но как же радостно снова это слышать. Совсем холодный, словно ледышка, но точно живой – двигается, значит, живой. Дышит, злится. Живой.

Спасибо, Господи!

– Варя?.. – тихо пропищали из-под шарфа голосом только-только проснувшегося ребенка.

– Я, – закивала она, прижимая брата еще крепче и не чувствуя веса. – Я. Все будет хорошо…

Когда Варя открыла глаза, эйфория от встречи утихла. Огонь продолжал пылать, но абсолютно не грел, а рядом с ним появился человек. Молодой парень в каких-то лохмотьях, которые могли когда-то быть зимней одеждой, и со сливающимися со снегом волосами. Его глаза были такими светлыми, что, казалось, радужки вовсе нет – только зрачок и белок. Черты лица гостя оказались острыми, взгляд – цепким и внимательным. Руки он прятал в складки одежды, и взгляд зацепил что-то светящееся в этих местах.

Она следила за каждым его движением, раздумывая, что тот может сделать, если Варя побежит. Оружия при нем не было, как и следов жердяевой крови – человек как человек. Он не пытался подойти и заговорить, а лишь продолжал смотреть на них.

Слава все больше приходил в себя, и брыкался все невыносимее – ей пришлось поставить его на ноги, не выпуская из рук. Сон в глазах сменился злостью, и в них заблестели капли слез.

– Отпусти! – кричал брат, предпринимая все больше попыток вырваться. – Отпусти! Я хочу с ними! Уходи!

Варя потрясенно захлопала ресницами, чувствуя, как все внутри сжимается. Не такой реакции ждала, когда шла сюда.

– Слава, это я, твоя сестра, – тихо произнесла она, когда тот окончательно вырвался и отбежал на несколько шагов, замирая в опасной близости от пламени. – Я пришла за тобой. Пойдем домой?

– Нет! Не хочу! Вы предатели! – закричал Слава и топнул ногой. Она нервно сглотнула, пытаясь сбить комок слез. Брат просто не пришел в себя, вот и не понимает, что говорит. Это жердяи заморочили ему голову. Они виноваты, а не Слава – он понятия не имеет, что происходит. – Я хочу к своим друзьям! Они меня любят, а вы – нет! Я для вас обуза! Вы не любите меня и никогда не любили! Вы мечтали, чтобы я умер!

Она потрясенно приоткрыла рот, теряя все слова, которые только заготовила для встречи. Как он мог говорить подобное? Как такие мысли вообще могли зародиться в его голове после всего, чем ее семья пожертвовала ради Славы? Варя хотела сказать многое, и встряхнуть его, наконец, чтобы не нес всякую чушь, но с губ слетело лишь жалкое:

– Это не так! Мы бы никогда…

– Не правда! Ты врешь! Ты все время врешь, хотя сама каждый раз пытаешься избавиться от меня!

Она присела рядом, заглядывая в полные злых слез глаза, и поджала губы. Вряд ли могла объяснить все, что сделала, чтобы вернуть его домой. Сколько раз едва не умерла, как боролась за него всю ночь Бауш. Через что прошла ради него, и отнюдь не потому, что ненавидит.

Потому что любит.

– Я люблю тебя, Слава. И я никогда не смогла бы жить, если бы ты умер, – покачала головой Варя, грустно улыбаясь, чтобы не начать рыдать прямо здесь.

Протянула к нему руки, но Слава отпрянул, все еще сверля ее взглядом.

– Пойдем домой, Слав. Мама с папой заждались нас, – уже дрожащим голосом произнесла она, не сдерживая слез. Они все текли, оставляя мгновенно леденеющие дорожки на щеках, и та даже не пыталась их вытереть. – Пойдем, пожалуйста.

– Они разводятся! Мы им не-не нужны, – воскликнул он, заикаясь от нахлынувших эмоций.

Варя не стала с ним спорить, приобнимая за плечи. Они оба плакали, но если для нее это был способ выплеснуть весь тот страх, что стал привычным состоянием за последние сутки, то брат задыхался от обиды.

– Может быть. Но мне ты нужен, Слава.

– Где же ты была все это время?

Она подняла голову – язвительный комментарий принадлежал парню в лохмотьях, и вся нежность испарилась. Варя завела Славу за себя, больше не подбирая слов, а лишь резко дернув за руку. Кем бы ни был тот, кто стоял напротив, брата она ему точно не отдаст, может не надеяться.

Ее посетила догадка, что перед ней один из жердяев в человеческом обличье, причем именно тот, кому сегодня не хватило угощений. Она пыталась разглядеть в его хрустальных глазах хотя бы намек на следующий шаг, но они были завесой, преградой на пути в его голову и ничего не выражали. Хотя, возможно, глаза всех жердяев не могут выразить ничего, потому что и чувств у этих чудовищ нет – только пустота и холод, которые они пытаются вытеснить чужими детьми.

Догадка подтвердилась, когда из тени деревьев за его спиной появилась Настенька. На ней была все та же сорочка, все тот же медведь под мышкой. Только порезы на лице, шее и руках почти заросли, оставаясь розовыми полосами. В голове всплыла картина, как на саму Варю совсем недавно летела лапа медведя с растопыренными когтями.

Неужели ее покалечила родная бабушка?..

Настенька медленно подошла к отцу, но ни один шаг не оставил следа на снегу. Она взяла его за руку – маленькая ладошка утонула в мужских пальцах.

– Нужные дети сюда не приходят. – Парень обвел свободной рукой поляну. С губ непроизвольно сорвался очередной смешок, предвещающий взрыв, – это она уже слышала сегодня и выслушивать снова точно не намерена. – Они просто не слышат моего зова.

– Да кто тебе дал право забирать чужих детей?! Даже, по твоему мнению, ненужных! Убивать тех, кому еще жить и жить! – взорвалась она, тыкая в него пальцем. – С чего ты взял, что имеешь на это право? Потому что ты чертов мутант со своим культом? Так вот это не дает…

Голос срывался, холод, который она вновь остро почувствовала, обжигал горло. Варя не подозревала, что ей придется встретиться лицом к лицу с мужем Елены Федоровны, самим Лесом. Главой проклятого Бауш. Тем, кто все это начал.

– А кто тебе дал право стрелять в зверя? В живого, который мог еще долго жить? А в человека? – в тон ей ответил он.

Его фигура была чуть сгорблена, рука крепко сжимала ладонь дочери. Настенька была явно напугана, и пряталась за отца, лишь иногда бросая растерянные взгляды на Варю. Еще недавно показавшиеся розовыми следы покраснели, расцветая на белой коже. Та насупилась, будто вот-вот начнет хныкать и капризничать, как уставший ребенок.

Или больной.

– Никто из них не угрожает твоей жизни! Они всего лишь дети! – стояла на своем Варя, глядя на него с нескрываемой злостью и презрением.

Тот, кто использует беззащитных, доверчивых детей, не заслуживает и капли уважения.

Жердяй усмехнулся, переводя взгляд сначала на Славу, потом на Настеньку, и снова вернулся к незваной гостье. Напускное веселье сменилось жестким, без лишнего сожаления, взглядом.

Значит, не такие они и пустые.

– То есть тебе ради спасения твоего брата можно убивать и моих волков, и мою жену, и тещу…

– Никого из них я не убила.

– Но пыталась. Тебе не позволила наша природа, но пули ты выпускала без лишнего сожаления, – голос его окреп и стал напоминать лязг металла, выдавая явную ненависть. – Так как ты можешь винить меня за то, что я иду на меньшие преступления ради собственной дочери?

Варя бросила взгляд на Настеньку. Она покашливала, хотя и продолжала молчать. Царапины успели стать такими глубокими, что уже горели ярко-красным, и в любой момент могли начать кровоточить.

– Эти дети не умирают, нет. Они обретают семью. Бауш, который всегда будет за них. На двенадцать лет как минимум, – покачал головой Лес, кивая в сторону Славы. – Он же все равно умрет. А так проживет лишних семь лет. Среди своих братьев и сестер. Среди семьи.

– У Славы есть семья, – твердо заявила Варя.

Тот ухмыльнулся с явным сомнением.

– И мы найдем способ его вылечить. То, что моя мать к вам обратилась, не значит, что он безна…

– А по-моему, именно это.

Она опустила глаза на Славину макушку в шапке. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, и не сводил обеспокоенного взгляда с Настеньки. Даже у нее самой сердце болело от наполненного болью вида девочки.

– Ты умираешь? – спросил он, делая шаг навстречу.

Варя сразу же подскочила, чтобы загородить его собой, но брат снова вылез вперед, заглядывая Настеньке в лицо.

Она пожала плечами, сцепив зубы. Из царапины на лбу поползла тонкая полоса крови, медленно спускаясь к носу и прокатываясь по щеке, чтобы окрасить снег. Следом она выступила и на других ранах, расчерчивая лицо девочки неровными квадратами.

Всхлип она сдержать не смогла, и у Вари все похолодело внутри. Почему столь маленькие дети должны страдать? Кто посылает им такие судьбы?

Лес тем временем внимательно наблюдал за каждой ее реакцией. Хотя Варя и понимала, что это лишь попытка надавить на жалость, но все равно поддавалась.

Слава пожал плечами.

– Я тоже.

Его голос прозвучал так спокойно, как она сама не могла даже думать о подобном. Откуда в ребенке столько смирения с собственной смертью? В то время как каждый из их семьи не может без содрогания даже допустить мысль, что однажды это случится. Мама сразу начинала плакать, папа отворачивался и закрывал глаза ладонью, а Варя замирала, как перед опасностью, и ждала, пока она сама собой уйдет.

Не ушла. Смерть с каждым годом становилась все ближе.

– Неужели нет другого способа? – спросила та, даже не ожидая ответа.

Она говорила и о Славе, и о Настеньке одновременно. И хотя страх в присутствии любого из их семьи сковывал сердце, Варя понимала – эта девочка тоже ребенок. Из нечеловеческой семьи, но разве это меняет что-то?

– Нет, – ответил Лес, будто слыша не только слова, но и мысли. Но все же пояснил, с нежностью глядя на дочь: – Не для Настеньки.

От нее не доносилось ни звука, хотя глаза наполнились слезами, а сорочка стремительно пропитывалась кровью. Варя не могла представить, как это больно – как и то, какими силами обладает эта девочка, что терпит такую боль. Сердце сжималось, не желая даже думать о том, что может произойти с ней в ближайшее время.

А со Славой?

– Ты что, ждешь, пока я отдам брата, чтобы спасти вашу дочь? – Голос дрогнул, и, чтобы скрыть это, она нервно рассмеялась. Во рту пересохло, а в горле запершило от наступающей горечи. – Думаете, я просто пожалею эту бедную раненую девочку и поставлю крест на Славе? Он не заслужил этого! Понятно?

– А я заслужила?

Слова Настеньки прозвучали тихо, но звонко, как перезвон колокольчиков разнесся по поляне. Она клонилась к земле, готовая в любой момент потерять сознание. Варя чувствовала, что с каждой секундой девочка слабеет, вымотанная болью, а жизнь утекает, как кровь из ран, пропитывая снег под ее ногами.

Все, что сотворил Лес, утекает. Еще немного, и жертвы стольких детей за эти годы станут бесполезны.

Если Варя сейчас уведет брата, разве все это прекратится? Разве Лес не найдет способ продлить дочери жизнь за счет приезжающих в деревню? И будет продлевать каждый раз, хотя и оживить ее по-настоящему никогда не станет возможным.

– Ты не сможешь вылечить Настеньку, – покачала головой та, крепче сжимая руку Славы.

– Не смогу, – кивнул Лес без колебаний. – Потому что моя дочь умерла. Вылечить намного проще, чем воскресить. Но я могу вылечить его.

Варе словно влепили пощечину. Взгляд помутнел, а челюсти сжались в попытке не позволить увидеть ее настоящих эмоций, но взгляд наверняка выдавал с потрохами. Выдавал ту предательскую надежду, которая зажглась от слов Леса.

От слов нечисти, не имеющей в себе ничего человеческого. Ничего, кроме всеобъемлющей любви к собственному ребенку.

– Ты пытаешься сыграть на моей вере в чудо, – медленно закивала Варя, поджав губы. Она старалась не смотреть ни на Настеньку, истекающую кровью, ни на мать, со стороны которой больше не доносилось ни звука. С тех пор как Лес принял облик человека, их словно накрыли куполом, за пределами которого оказалось все, кроме них четверых. – Вот только ты просчитался: нужно было вести переговоры с моей матерью. А я в эту вашу чушь не верю. Не верю!

Вместо ответа он поднял голову к небу, стремительно светлеющему над ними. Звезды бледнели вслед за своей матерью луной, и восход солнца был все ближе.

– Я невероятно щедр, предлагая тебе подобное.

Тот взял Настеньку на руки, и та положила голову ему на плечо, прикрывая глаза. Лес приблизился к Варе на расстояние полушага, так что в нос ударил металлический запах.

– До вашего поселка отсюда всего ничего. Но никто не выйдет из леса, если я не позволю, – как бы невзначай уточнил он и поцеловал дочь в лоб. – Даже если я вас отпущу и отзову волков, вы сгинете в моей тайге, причем неважно, от холода, голода или станете добычей голодных, особо озверевших под конец зимы животных. А если моя дочь умрет, отзывать волков я не стану.

Лес говорил четко и холодно, будто зачитывал приговор, которого жаждал едва ли не всю жизнь, – с ноткой торжества. Варя поморщилась, но отнюдь не из-за страха за себя – на руках его умирала дочь, а он праздновал скорую смерть двух пускай и неприятных ему, но всего лишь людей. Или то, что она теперь не сможет отказать?

– Но вместо этого я предлагаю вылечить твоего брата и даже оставить в живых его и вашу мать. А взамен прошу не так много.

– Мою жизнь, – догадалась Варя.

Еще когда он заговорил о спасении Славы, она все поняла. Увидел, как она готова пожертвовать всем ради брата, и понял, что отказаться не осмелится. Не осмелится даже представить, что будет с братом, если Лес спустит волков. Да и если придется замерзать посреди тайги в феврале – тоже.

– Думаешь вылечить дочь за мой счет? – зачем-то спросила Варя, хотя ответ был ей абсолютно безразличен.

Настолько чисто оказалось в голове и сердце, как не было уже давно – скорее, даже никогда, поправила себя она. Сразу, как только человек рождается, он начинает впитывать этот мир и чувствовать. Чувствовать и ощущать, формируя мысли, а потом облекать их в слова.

Мысли закончились. Закончилось и то, что вело ее все это время, не давая упасть. Внутри стало не только чисто, но и спокойно.

Варя обернулась, сразу находя взглядом мать. Она стояла у границы купола, скрестив руки на груди и покачиваясь с пятки на носок. Лицо выражало легкую степень раздражения, будто очередь в поликлинике успела ее утомить, но не имело ни намека на страх или панику. Мать терпеливо ждала, когда Лес закончит. Она уже выбрала ребенка, который ей важнее.

Елена Федоровна же, напротив, металась из стороны в сторону, что-то кричала и даже пыталась бить кулаками по куполу, но ни звука не могло донестись до них. Варя вздохнула, возвращая свой взгляд в сторону Леса.

– Разве ты можешь что-то гарантировать? – спросила она, а в рот словно насыпали песка. Тот затрещал между зубов, стал разъедать десна, только бы заставить ее замолчать. Но молчать теперь было невозможно. Только не теперь. – Что ты можешь гарантировать?

– Твоя семья не будет страдать. Они забудут, что ты когда-то существовала. Все забудут – я позабочусь об этом.

Лес неожиданно взглянул на нее с теплотой, с восхищением, граничащим с нежностью, и протянул ей руку. Варя обернулась к притихшему Славе, присаживаясь рядом. Тот глядел на нее испуганно, крепко сжимая ладонь, и явно ждал объяснений.

Но вместо них та коснулась своими ледяными губами его лба, оставляя влажный след, и потрепала по плечу.

Главное – не заплакать. Главное – не заплакать.

– Я тебя люблю, – прошептала она.

И уже шагнула в сторону Леса, но Слава вдруг бросился следом и вцепился Варе в ногу, крича во весь голос:

– Не уходи! Не уходи! Пожалуйста!

– Ты же хотел, чтобы она ушла, – прищурился Лес. – Так ведь всем будет…

– Нет! Нет! Нет! – повторял и повторял брат, повиснув на Варе, явно готовый идти за ней куда угодно, хотя недавно так же громко просил ее уйти.

Она снова опустилась рядом, глубоко вдыхая морозный воздух, чтобы укротить слезы. Славе нельзя их показывать ни в коем случае. Он смотрел на нее с укором и удивлением одновременно.

– Я вернусь, – пообещала Варя, обнимая его и вдыхая запах меха и постного печенья. – Ты даже не успеешь заскучать.

«И запомнить», – промелькнуло в голове, но сразу же развеялось поднявшимся из ниоткуда ветром.

Тот задел верхушки деревьев, убаюкивая их, и заставил вспомнить: времени почти не осталось.

Шагая в огонь, Варя не почувствовала ничего. Ни жара, что должен был ударить в лицо, ни боли, что прожгла бы, едва языки коснулись открытой кожи. Она видела перед собой лишь Славу, который пойдет в школу без красной карточки. Маму, которая перестанет каждую ночь лить слезы. Папу, что вернется в дом. Они будут настоящей семьей, а не тем подобием, которым существовали последние семь лет.

А Варя? А Варя давно положила себя на алтарь их благополучия. Так хоть будет ради чего.

Ради кого.

Ради них.

Когда поляна исчезла из виду, она ощутила, что засыпает. И впервые за ночь Бауш позволила себе погрузиться в гостеприимный мрак.

Над тайгой вставало солнце.

Ночь Бауш рассеялась вместе с последними искрами ритуального костра. Тьма утекала, скапливаясь между деревьями, а поляна почти опустела. Только Елена Федоровна продолжала ходить вдоль границы купола, плотно утрамбовывая за время ожидания тропинку.

– Не мельтеши перед глазами, – грубо бросила ей Ирина и тяжело вздохнула, прижимая к плечу комок платка, который стремительно намокал и становился красным.

– Что он там так долго делает?! – взвизгнула та в ответ, взмахивая руками, и пнула невидимую границу. – Что там можно делать, если уже рассвело? Ты же вот-вот истечешь кровью!

– Значит, есть что. Лес не станет изводить тебя почем зря. Успокойся уже и сядь, голова кружится от тебя.

Елена Федоровна невесело усмехнулась.

– Не от меня, а от потери крови, – зашипела она, сверкая злостью в глазах при взгляде на мать. – А подстрелила тебя Тамара именно потому, что твой любимый зять в последний момент поменял планы и позволил войти в тайгу не только этой полоумной девчонке, но и ее матери. С оружием! Я у этой Вари автомат перепрятала, пока она была заморочена, хотя там даже пуль не было! А Лес даже не подумал об этом! Не подумал, что она кинется на тебя!

– Начнем с того, что это я на них кинулась, – покачала головой Ирина, плотнее прижимая уже темный от крови платок. – И да, я не знала, что девчонка ему тоже нужна. Но если это так, уверена, он знает, что делает. Это ты балда, а у него мозги на месте.

Елена Федоровна едва сдержалась, чтобы не бросить что-то обидное в ответ. Только поджала губы, слабо настаивая на своем:

– Тамару со Славой он уже отправил в поселок. Чего же мы здесь ждем, если все кончено, по-твоему?

Будто услышав ее слова, купол вдруг дрогнул, как дрожит морозный воздух над костром, и со всей силы обрушился ледяными осколками под ноги. Она отскочила, ойкнув, хотя ни одна из льдинок не могла поранить ее сквозь галоши с валенками. Но едва завеса рухнула, перед ней возникла Настенька.

Раны затянулись, будто их никогда не было, взгляд прояснился, и в нем больше не угадывалось и капли боли. Она улыбалась, прижимая к себе медведя, и тянулась в сторону матери.

Лес держал дочь на руках, и Елена Федоровна почти силой отняла ее, прижимая к себе и поглаживая по волосам. Каждый раз, когда Настенька почти умирала на ее глазах, а потом вновь воскресала, материнское сердце останавливалось и заводилось вновь.

– Дочка, – повторяла она, даже не пытаясь утереть слезы счастья.

Девочка заерзала в попытке слезть с ее рук, и едва почувствовала опору под ногами, шагнула в сторону Ирины:

– Что случилось? – дрожащим голосом произнесла внучка.

– Не переживай, милая, – вымученно улыбнулась та. – Просто бабушка слишком долго была медведем. Вот кровь и не останавливается так долго. Я же просто человек, хоть и одаренный, не то что твои родители.

Она смотрела на внучку полным нежности и любви взглядом, а говорила так, будто была самым добрым человеком на земле. Но стоило ей поднять глаз в сторону дочери при последних словах, как зрачки затопила злость и презрение.

Елена Федоровна все это время думала только о Настеньке, ни разу не поинтересовавшись, как чувствует себя подстреленная Ирина – так считала мать.

Не желая выдерживать эту немую выволочку, та отвернулась и напоролась на Леса.

Он продолжал стоять на том же месте, глядя на нее с легким прищуром, будто ожидал реакции, которой она так и не дала.

– Спасибо, – не слишком искренне пожала плечами Елена, скрещивая руки на груди. Хотя все эти жертвы были именно по его вине, и благодарить за исправление собственных ошибок было в ее голове полной глупостью. – Ты… Когда ты заберешь ее снова?

Лес бросил взгляд ей через плечо, туда, где Настенька обнимала Ирину за шею, а та гладила ее по спине и что-то приговаривала. Потом снова посмотрел на жену.

– Это был последний ритуал.

Ей показалось, что ее ударили. Чем-то металлическим и тяжелым бросили в затылок, вышибая из головы все мысли. В звенящей пустоте только эхом расходилось:

Последний ритуал.

Последний ритуал.

Последний.

Ритуал.

– Как? – округлила глаза Елена Федоровна, и как ни пыталась сдержаться, голос все равно дрогнул от накрывающей с головой надежды. По щекам вновь побежали слезы. – Последний?

Лес шагнул к ней, останавливаясь почти вплотную. Обе руки, теперь выглядевшие как абсолютно человеческие, обхватили ее лицо, утирая пальцами соленые капли. Тихо, будто шелестом ветра, он произнес:

– Я же обещал, что это не навсегда, – он неожиданно улыбнулся. – Обещал, что вы будете вместе.

– Ты обещал, что мы будем вместе, – поправила Елена, не стараясь скрыть горечь в словах.

Она шмыгнула носом, пытаясь опустить голову, но Лес не дал ей этого сделать.

– Тело Славы еще не готово, – пожал плечами он, и губы его расплылись в таинственной улыбке.

– Для чего? Почему ты отпустил этого мальчика? – едва слышно выдохнула та.

– Тебя же мой шалаш не устроил. Придется человеческую семейную жизнь строить.

Она потрясенно округлила глаза, и Лес кивнул, подтверждая ее самые смелые предположения. Слезы высохли, оставляя обиду.

– Ты что, хочешь забрать его тело и стать человеком? – воскликнула Елена Федоровна, вырываясь из его рук и отшатываясь назад. – Ты проживешь несколько десятков лет и умрешь, как все люди, а мы с Настенькой останемся одни!

– Забавно, дорогая жена, как ты сначала бежишь со мной на край света, – покачал головой он, – потом сбегаешь обратно, потому что тебя не устраивают условия, и прячешь от меня дочь долгие семь лет. Когда она умирает, ты умоляешь меня о помощи и клянешься в любви, а все то время, что я провожу ритуалы во имя ее спасения, ненавидишь меня и не скрываешь этого. Но когда у нас появляется возможность жить как семья, ты жалеешь, что я умру слишком рано? Ты не представляешь, как тяжело тебя понять, милая моя.

– Странно, что ты еще чему-то удивляешься, зятек. Крыша-то у нее с самого начала подтекала, еще до свадьбы. А теперь поздно отказываться, – поддела Ирина, чем заслужила еще один уничтожительный взгляд от дочери.

– Я хочу, чтобы мы были семьей! – воскликнула Елена Федоровна.

Лес кивнул, принимая серьезное выражение лица, но в глазах все равно плясали игривые огоньки.

– Сегодня остановимся на этом.

Она вновь шмыгнула носом, но ничего не ответила, лишь обнимая себя руками.

– Чтобы решить небольшую проблему с бессмертием, у нас будет целых двадцать четыре года. К тому же мне очень повезло, – он недвусмысленно улыбнулся Ирине за спиной жены и продолжил: – У меня теща – самая сильная ведьма на всю тайгу. Вы же поможете семье, Ирина Мартыновна? А я вам плечо вылечу. И глаз.

– Ты мне их и так вылечишь, – мрачно изрекла она. – Кто тебе детей иначе водить будет?

– Это значит «да»?

С губ ее сорвалась усмешка. Вот же прохвост!

Первым, что Варя осознала, был свет. Он слепил глаза даже через прикрытые веки, и хотелось отвернуться, поднять руки к лицу, но тело будто потерялось. Не чувствовалось ни рук, ни ног, ни хотя бы одной мышцы, словно и не было этого. Только сознание.

Если был свет, значит, было и все остальное. Нужно лишь приложить усилия, чтобы открыть глаза и ощутить, наконец, саму себя.

Но тот внезапно пропал, будто кто-то заслонил его собой. Только теперь пелена стала обретать какие-то очертания, хотя они все так же двоились. Фигуры крутились перед глазами, и Варя щурилась, пытаясь настроить зрение.

– Можешь не пытаться – теперь так будет всегда.

Голос – низкий и явно мужской, со вздохом – раздался сразу со всех сторон, и если бы она могла, то точно бы начала озираться по сторонам. Но зрение не возвращалось, и Варя не могла даже моргнуть, будто кто-то вставил палки между век.

Наконец взгляд прояснился, и она смогла разглядеть перед собой мужчину. Взрослого, абсолютно седовласого, с бородой, в потрепанной куртке. Он сидел рядом, чуть склонившись над ней, и обеспокоенно осматривал. Его фигура заслонила яркое солнце, от которого все вокруг сверкало и еще сильнее слепило.

И Варя вдруг поняла, что не может понять, какого цвета небо.

Солнце и снег были ослепительно-белыми, в то время как все остальное разобрало оттенки серого. Она будто смотрела черно-белое кино, но вместо пленки было ее собственное зрение.

– Жердяи не различают цветов, – пожал плечами мужчина, чуть успокаиваясь. – Как минимум рядом со своими.

Он казался ей знакомым, но Варя была слишком потрясена, чтобы припомнить откуда. Во рту все пересохло, и ей едва удалось оторвать язык от нёба, чтобы прохрипеть:

– А не рядом?

Губы его тронула грустная улыбка.

– Только если встретят по-настоящему живых, теплых людей. Но такие предпочитают прятаться от нас. Это к лучшему – иначе жертв было бы в разы больше. Когда находишься на грани смерти от холода, готов сделать что угодно, чтобы приблизиться к костру. Голова отключается полностью.

Теперь она осознала, почему не может двигаться – тело окоченело. Замерзло, превратилось в лед, и его едва ли можно отогреть.

И то только если она жива. А Варя в этом сомневалась.

– Ты кто? – прохрипела она, приподнимая голову и замечая, что тот делает руками.

Растирает ее собственные. Хотя она и не чувствует ни одного прикосновения.

– При жизни меня звали Владимир, – быстро отозвался он. – А сейчас я всего лишь девятый в Бауш. Ты, должно быть, знакома с моей дочерью, Тамарой Владимировной.

– Мама?.. – потрясенно прошептала она и, увидев его кивок, произнесла: – Она считает, что тебя загрызли волки.

– Почти. Я и вправду встретил волков, но не тех, которых боятся все охотники. Волков Бауш. Что говорить, теперь и я могу обращаться в зверя. С тобой будет то же самое.

Варя уже не могла удивляться – разучилась, с тех пор как приехала сюда. Поэтому никак не отреагировала, когда Владимир рассказал об осколках души и о том, что скоро и она сможет становиться зверем. Все, что ее интересовало, было:

– Что? Что со мной случилось?

Он вздохнул, прекращая растирать ее руки. Будто по команде она вдруг ощутила сквозь пронизывающий холод некое тепло и сумела сжать пальцы. Медленно чувствительность возвращалась, но Варя не знала, радоваться этому или наоборот.

– Ты видишь меня как человека. Хотя на самом деле я выгляжу, как все жердяи, которых ты встречала, – объяснил Владимир, вздыхая, и коротко добавил: – Ты тоже.

Едва вернувшие силу руки сразу же прилипли к лицу, ощупывая его. Варя точно помнила, что у жердяев нет лица! И волос тоже, хотя у нее все это было.

– Ты чем меня слушаешь? Чудовищами нас, обычных жердяев, видят только люди, – внезапно разозлился он, поднимаясь и протягивая руку. – Это я звал тебя, когда Иринка морочила тебе голову. И волков отводил, и на Иринку кидался тоже я. За мной.

Она резко села, слыша, как затрещало в суставах. Руки и ноги продолжали подрагивать от холода, но для нее это уже успело стать привычным. Елена Федоровна говорила, что жердяи сходят с ума от холода, но ночью, еще будучи живой, Варя испытывала не меньшие страдания. Или все дело в том, что жердяям никогда не согреться?..

– Спасибо, – только и смогла вымолвить она.

– Чего уж. Все равно не спасло.

Когда Варя смогла подняться на ноги, Владимир успел стать далекой палкой среди деревьев. Один ее шаг был как десяток человеческих, но ноги двигались слишком долго, будто в замедленной съемке. Ей удалось догнать деда, лишь когда он остановился, оборачиваясь и давая время приблизиться.

– Куда мы идем? – спросила она, поравнявшись с ним.

– Смотреть на плоды стараний, – был ей ответ.

Варя ожидала, что он продолжит, но тот молчал, продолжая шагать вперед.

Солнце было до того ярким, что приходилось прикрывать глаза ладонью – и от этого только сильнее замедляться. Лишь привыкнув к нему, она на мгновение застыла, оборачиваясь вокруг себя, чтобы понять – рядом только лес. На десятки километров лишь множество деревьев и снега.

И ни одной души вокруг.

– Здесь только тайга.

– Тайга – твой дом. Привыкай.

Медленно мысли начали проясняться – то ли прогулка так влияла на голову, то ли молчание отлично прочищало ее. Владимир продолжал вести Варю, даже не оборачиваясь, чтобы удостовериться, что все в порядке. В то время как она давно погрузилась в воспоминания о ночи Бауш.

Перед глазами вспышками проявлялись какие-то моменты, не сходящиеся друг с другом в полную картину, сколько она ни пыталась. Поэтому Варя все же подала голос, не в силах спрятать весь тот ужас, что обуревал ее в ожидании неизвестного:

– Что со мной будет?

– То же, что и со всеми нами, – сразу отозвался Владимир, будто только и ждал ее вопроса.

– Я ведь не мертва, да?

– Ты одна из Бауш. Лучше это смерти или нет – поймешь совсем скоро.

Она шла, двигаясь хоть и медленно, но достаточно активно, чтобы начать согреваться. Хотя бы лицо, подставленное солнцу, точно должно было теплеть, но этого не происходило. Кожа, мышцы, кости – все оказалось до того ледяным, что не ощущался ни снег, ни ветер, колышущий верхушки деревьев, ни даже собственные прикосновения. Варя пыталась тереть ладони, но тело будто в самом деле умерло, кровь застыла в жилах, не давая согреться.

Вот почему жердяи стремятся поменяться местами с детьми и умереть. Ощущать это постоянно просто невыносимо.

Они шли так долго, что на горизонте появился светлый участок среди темных сосен. То была поляна, на которой развернулся поселок, а чуть дальше – река, кормящая рыбозавод и всех жителей. Дома казались игрушечными, стоящими на спичках, а их крыши и вовсе пластмассовыми. Варя даже замерла на расстоянии шага от начала поселка, боясь ступить не туда и случайно раздавить один из них.

Заметив это, Владимир истолковал ее замешательство по-своему:

– Они нас не увидят. Жердяев видно только ночью.

Но замечая, что ее это не слишком вдохновило, он взял за руку и потащил за собой – его ладонь была отнюдь не теплее.

Они дошли до лесной линии. Один шаг – и дом Елены Федоровны. Еще полшага – Варин. Точнее, уже абсолютно чужой, где о ней никогда не вспомнят.

Никогда.

От мыслей об этом внутри что-то сжалось. Значит, еще не до конца заледенело. Значит, еще живое.

Моська, сложившая голову на лапы, лениво подняла ее, щурясь от солнца и разглядывая их. Она не подала голос, чтобы предупредить, и не попыталась сбежать сама – даже с места не сдвинулась, продолжая греться под теплыми лучами.

Когда Владимир замер перед ее старым домом, Варя все поняла. Поняла, что этот старый хрен задумал – хочет поиздеваться, мол, посмотри, как им без тебя хорошо. Но смотрел он иначе, без надменности, и с толикой сочувствия.

Даже видя это, она замотала головой, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Машина стояла заведенной, выпуская из трубы белый дым. Внутри все было забито коробками, и последнюю отец все никак не мог запихать в багажник. На нем была синяя куртка и меховая шапка, надетая до ушей, которые успели покраснеть от мороза.

Только рядом с ним цвета снова проявлялись.

– Долго я еще бензин буду жечь? Где вы там! – крикнул он, оборачиваясь к двери.

И почти сразу оттуда появились мама со Славой. У него на плече был школьный рюкзак, а на шею намотан оранжевый шарф. Такой яркий, что глаза слепило не меньше солнца в морозную погоду. И едва он появился, Варя ощутила горячий воздух, будто приблизилась к костру.

– Они уезжают? – с надеждой спросила она, оборачиваясь к Владимиру и утирая предательские слезы.

Он кивнул.

– Часть вещей возьмут с собой в вертолет. Остальные доставят позднее. Они улетают на юг, к твоим бабушке и дедушке по отцовской линии.

– И больше сюда не вернутся?

– Не могу знать, – пожал плечами Владимир, переминаясь с ноги на ногу. – Я надеялся, что Тамарка тоже сюда не сунется, но вот как вышло.

– Но они же… Они же забыли меня?

Он тяжело вздохнул, собираясь с силами, чтобы тихо произнести:

– Да, Варька. Да.

Она не поняла, что почувствовала тогда. Облегчение? Да, конечно. Но было еще и сосущее под ложечкой ощущение, сковывающее все тело, от которого хотелось плакать. Реветь навзрыд, будто умерло что-то настолько важное, что теперь без него – никак. Только следом в гроб.

– А шарф?

Владимир непонимающе поднял бровь, переводя взгляд с дома на Варю.

– Какой шарф?

– Славин шарф. Оранжевый, – пожала плечами она, улыбаясь, чтобы не дать волю слезам. – Это же я его связала. А он его носит. Почему он забыл меня, но не шарф?

Тот пожал плечами, не находя, что ответить. В голову пришла мысль, что теперь Слава считает, будто шарф был куплен. Или связан матерью. Или подарен на один из праздников родней. Вариантов того, как тот мог попасть в их дом, так много, что все и не перечислишь. Но Вари среди них нет. И не будет.

– Что стало с детьми? – спросила она, чтобы хоть немного унять эмоции.

– Они заняли места в Бауш. Твоя искра пошла на лекарство для Насти.

– А ты? Почему ты не меняешься с детьми?

– Не хочу, чтобы невинная душа страдала из-за меня. Ни одну из ночей Бауш не претендовал на ребенка. А вот Лес – еще как, – горько усмехнулся Владимир, сжимая кулаки, но Варя не обратила на это внимания, поглощенная цветным в собственных глазах поселком. – Но на ближайшие двенадцать лет воцарился покой.

Он опустил взгляд на дом Елены Федоровны. Там в одном из окон стояла Настенька. Живая, без порезов. Она улыбалась и махала Варе рукой.

– А потом?

– А потом все сначала.