Я копаю отцовскую могилу. Вообще-то я не должен этого делать, но зять переоценил свои силы и не справился, хотя обещал. Первенцу положено копнуть первый раз и последний. Остальное делает зять, а если не может, нанимает рабочих. Я-то думал, Генри позовет могильщика; сейчас все так поступают.
Помнишь, Йеджиде, много лет назад я говорил, что эта традиция скоро отомрет? После смерти твоего отца, когда твои близкие готовились к похоронам, ты сказала, что я должен копать могилу, хотя тогда мы еще не были женаты. Твои мачехи не позволили, а ты плакала, пока белки твоих глаз не покраснели. Я пытался тебя утешить, говорил, что это неважно, ведь через несколько лет все станут нанимать рабочих и никто уже не будет копать сам. Не знаю, слышала ли ты меня тогда: ты плакала, пока не уснула.
Тогда мне было стыдно признаваться, но я вовсе не хотел копать могилу твоему отцу. Я верил в призраков и боялся кладбищ. Но если бы твои мачехи согласились и позволили мне копать, я бы это сделал, лишь бы ты была довольна. Что бы ты ни думала обо мне сейчас, знай: я готов на все, лишь бы ты была довольна. Теперь я уже не верю в призраков, ведь если бы они существовали, я не знал бы покоя. Теперь я стою по пояс в вырытой яме и помогаю Генри, чтобы успеть до поминок.
Генри, кажется, согласился копать могилу, чтобы выслужиться перед моими родителями. Три года они не соглашались отдать ему в жены единственную дочь, потому что он не йоруба. Они были непреклонны, пока сестра не забеременела от Генри, положив конец спорам. Родители, клявшиеся, что скорее умрут, чем разрешат ему жениться на их дочери, сами предложили выбрать любую дату свадьбы, и как можно скорее, до того, как живот станет заметен. Генри выучил язык йоруба и знает о наших традициях больше, чем я. И вот мы молча обливаемся потом под палящим солнцем, потому что Генри хочет доказать моим родителям, что достоин их дочери. Он заявил, что «сделает все как положено», но, судя по его тяжелому дыханию, задумал прыгнуть выше головы.
Солнце палит так нещадно, будто за спиной у меня печь. Руки болят всякий раз, когда я поднимаю лопату, но я продолжаю. Работая, я думаю о Дотуне и впервые за эти годы скучаю по нему. Будь он рядом, нарушил бы наше молчание и развеселил нас с Генри. Он звонил мне утром около семи. Не представился, да в этом и не было необходимости. «Доброе утро, брат Акин», — сказал он, и я сразу узнал его голос. Он звонил из отеля возле аэропорта; он получил мое письмо с сообщением о похоронах и в полдень должен был выехать из Лагоса, чтобы успеть в Илешу к бдению. Наш первый разговор за десять лет длился меньше минуты. Повесив трубку, я не разозлился, хотя думал, что разозлюсь. Вместо этого у меня возникло внезапное желание лечь спать и проспать целый день. Звонок Дотуна заставил меня засомневаться, приедешь ли ты. Придешь ли на бдение? Согласишься ли сидеть рядом со мной и петь псалмы?
Чем глубже, тем тверже земля. Продолговатая яма в земле не похожа на могилу. Я покашливаю.
— Думаю, надо позвать рабочих, чтобы закончили.
Генри улыбается и садится в яме, привалившись спиной к земляной стенке. Кажется, он с утра ждал, чтобы я это предложил. Он хмурится.
— Аринола…
Я жду, что он договорит, но он молчит. Я смотрю в его хмурое лицо и пытаюсь понять, что значит его молчание.
— Не хочешь, чтобы я рассказал ей, как мы все бросили?
— Она так расчувствовалась, когда я сказал, что буду рыть могилу.
— Ладно, скажем, что ты сам ее вырыл. — Это в некотором роде действительно так. С натяжкой, но так. А без этих натяжек от любви бы ничего не осталось. Кто полюбил бы нас, если бы мы не притворялись лучшей версией себя и не делали вид, что другой, худшей версии не существует?
Тими говорит, что муми отказалась спускаться на бдение. Я не понимаю почему, а потом до меня доходит, что мать, вообще-то, может горевать из-за смерти отца. Но это смешно. Поднимаясь по лестнице и перепрыгивая через две ступеньки, я осознаю, что причина в другом. Кажется, они никогда даже не любили друг друга. Терпели до тех пор, пока мы с братьями и сестрами не уехали из дома. Потом у муми кончилось терпение, и она начала вымещать на отце давно копившийся гнев и обиды. Отец не сопротивлялся: у него было еще четыре молодых жены, а после них не оставалось сил. Думаю, сейчас, после его смерти, муми должно быть немного грустно, но вместе с тем она наверняка торжествует, ведь она его пережила. Наверху я сворачиваю налево и оказываюсь в гостиной муми. Дверь в ее спальню распахнута. Она сидит на кровати, скрестив руки на груди, вся в белом, как положено вдове.
— Муми, Тими говорит, ты не хочешь спускаться, почему?
Она вздыхает:
— Акинйеле.
Раз она назвала меня полным именем, хорошего не жди. Я подхожу к ней, сажусь в кресло и жду, что она скажет.
— Правда всегда нагонит ложь, даже через двадцать лет, даже через сто. — Она поднимает правую руку, вытягивает указательный палец и тычет им в потолок. — Сегодня правда настигла тебя, Акин. Я знаю, что ты наврал насчет Дотуна. Разве ты не говорил, что он звонил утром? Он должен был уже приехать. И где он? Где мой сын, Акинйеле?
Я тянусь к карману брюк, достаю телефон и набираю номер, с которого Дотун утром звонил. Прикладываю телефон к уху: «Номер недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже».
— Вот видишь, мама, я ему звоню. Номер недоступен.
— Хватит меня обманывать. Думаешь, у меня нервный срыв случится, если я узнаю правду? Даже если правда меня убьет, я уже старая, мне не жалко умереть.
— Мама, ты должна мне верить. — Мне надоело убеждать ее, что я не вру, мне просто хочется, чтобы Дотун наконец приехал, а она перестала тревожиться.
— Хотя меня скорее убьет осознание, что вы с братом так и не помирились после той ссоры и Дотун умрет, так тебя и не простив! — вздохнула она. — Надо было вас вразумить, но нет, вы так и не сказали, из-за чего поссорились.
— Мы уже давно помирились. Еще до его отъезда.
На самом деле это Дотун должен просить у меня прощения, а не наоборот. Но он, кажется, до сих пор придерживается противоположного мнения. Если я перед кем и виноват, так это перед тобой, Йеджиде. Впрочем, увидев первые слезы, выступившие на глазах матери после смерти мужа, я забываю о наших с Дотуном разногласиях и перестаю думать, кто из нас должен кого простить. Эти слезы не имеют отношения к моему отцу — мама плачет из-за Дотуна, своего ненаглядного сына.
— Как можно утверждать, что мой сын жив, раз он даже не приехал на похороны родного отца? Акин, ты меня обманываешь; теперь я уверена, что ты обманывал меня все это время. — Голос муми дрожит, но она не всхлипывает, просто слезы льются из глаз.
— Прошу, муми, вытри слезы. Давай спустимся, все ждут тебя, чтобы начать бдение. Уже четыре часа, все сидят внизу. Дотун скоро приедет.
— Если ты не приведешь его ко мне, я не спущусь. — Она снимает шарф, складывает его квадратиком и кладет на прикроватный столик.
— Муми, ты зря расстраиваешься. Он скоро приедет.
Она ложится на кровать и отворачивается к стене.
Опоздание Дотуна наводит меня на мысль, что он ничуть не изменился с тех пор, как уехал из страны, ничего никому не сказав. Мой брат вполне мог явиться уже после поминок, не извиниться, а пошутить, ожидая, что всем будет смешно.
— Муми, пожалуйста, не плачь. Дотун не умер. — Я смотрю на часы. Без пяти четыре. — Муми, надеюсь, ты меня слышишь. Если к пяти Дотун не приедет, начнем бдение без него.
— И без меня?
— Я попрошу священника отложить церемонию на час. Больше часа он ждать не станет, ма.
— Без меня он не начнет.
— Я попрошу Тими зайти и позвать тебя без пяти пять. — Я встаю. — Не тревожься, муми.
Я спускаюсь и выхожу во двор, где расставили навесы. Кланяюсь, приветствуя знакомых, проталкиваясь сквозь шумную толпу в первый ряд и повсюду высматриваю тебя.
Добравшись до первого ряда, говорю со священником, затем шепотом сообщаю мачехам, что бдение начнется в пять. Ухожу, не объяснив, почему муми не спускается. Мне нужна тишина, я собираюсь позвонить могильщику и подтвердить, что могила готова.
Я выхожу из-под навеса и вижу, что позади него останавливается желто-черное лагосское такси. На заднем сиденье Дотун; он приехал один. Он выходит из машины, осматривается и замечает меня. У него тоже лысина, лицо постарело с нашей последней встречи.
Я стою и смотрю на него, сунув руки в карманы брюк. Он немного постоял у машины, а теперь идет мне навстречу, и впервые за десять с лишним лет мы с братом оказываемся лицом к лицу.
Я думаю, что делать и что сказать. Но он меня опережает, встает на колени и касается лбом красного песка. А поднявшись, произносит два слова:
— Брат мой.
Не знаю, кто первый протягивает руки, но это неважно; вскоре мы обнимаемся и смеемся. Кажется, он плачет.
Йеджиде, надеюсь, когда ты приедешь, мы так же будем обниматься и смеяться. Если приедешь.