Все началось с ультразвука. Аппарат показал, что никакого ребенка нет.

Первое УЗИ делала доктор Уче. Ее маленькие глазки слезились, но слезы не падали, а скапливались стоячей лужей. С блестящими от слез глазами она сообщила новость.

— Миссис Аджайи, вы не беременны.

— Я слышала вас в первый раз и во второй тоже, — ответила я.

Она так и продолжала смотреть на меня блестящими глазами, будто ждала моей реакции. Может, думала, что я заплачу? Закричу? Прыгну на стол и начну танцевать?

Она наклонилась ко мне.

— Когда вы забеременели?

— Вы же сказали, я не беременна.

Доктор Уче осторожно улыбнулась. Эта улыбка была мне знакома: я видела ее у отца. Едва заметная улыбка, готовая в любой момент смениться криком о помощи. Он улыбался так третьей жене, которая однажды пошла на рынок голой. Той, что говорила с невидимыми собеседниками.

— А можно мне результаты исследования? — спросила я.

— Я хотела бы обсудить с вами эту беременность, — ответила она.

Видимо, решила, что я сошла с ума.

— Вы знаете «Косички и кудри»? — спросила я.

Она кивнула.

— А банк «Капитал»?

— Да, у меня там счет.

— Я хозяйка «Косичек и кудрей», а мой муж — управляющий банка «Капитал». У меня диплом Университета Ифе. Я не психичка с улицы. Зачем обсуждать беременность, если я не беременна, вы же сами только что сказали?

Доктор Уче прижала ко лбу ладонь.

— Мадам, простите, если вас обидел мой тон. Я просто беспокоюсь о вашем здоровье. Психическом здоровье.

Она произнесла «психическое здоровье» таким тихим шепотом, будто боялась сама себя услышать. Я задумалась, а сама-то она нормальная?

— Доктор, со мной все хорошо. Просто отдайте результаты. У вас там очередь.

Она протянула мне протокол.

— Это не редкость, такая… беременность. Такое случается с людьми, которые не могут… не могут иметь детей. Симптомы беременности есть, а ребенка нет. Мы обе видим, что вы не беременны, так? Предлагаю еще раз сходить к гинекологу. В вашей карте указано, что вы сдавали анализы несколько раз, но, может, стоит их повторить?

— Я подумаю.

Я вышла в коридор, положив руку на слегка увеличившийся живот. Сомнения Акина и слова доктора Уче меня ничуть не убедили. Я парила, как воздушный шарик, полный надежды, и не сомневалась, что мой чудо-ребенок внутри. Казалось, вот-вот и я взлечу над коридорами больницы Уэсли Гилд.

Акин рассмеялся, когда я сказала, что Фуми хочет переехать к нам на время моей беременности. Мы готовились спать; я переоделась в белую ночную рубашку. Он все еще снимал офисную одежду.

— Эта девчонка? И что с беременностью? В больнице подтвердили? — Он с силой дернул ремень; тот щелкнул о кровать, как кнут.

— Я была у врача, но она ничего не понимает. Ей нужны очки — она не видит ребенка на УЗИ, а? Ребенка, который уже начал толкаться!

— Толкаться?

— Ну да, вот только что толкнулся. И хватит качать головой. Хотя нет, качай сколько влезет; качай, пока она не отвалится. — Я залезла под простыню. — Когда я возьму ребенка на руки, тебе будет стыдно — тебе и всем, кто считал меня бесплодной. Даже эта дура врач сгорит со стыда.

— Ты в курсе, что со стороны кажется, будто ты спятила?

— О чем ты говоришь? — Я обхватила живот и стала ждать ответа.

Он разделся до трусов и лег рядом.

— Йеджиде, пожалуйста, убавь свет.

— Что ты до этого сказал?

Он перекатился на живот и отвернулся.

— Акин? Ты считаешь, я спятила?

— Ты не беременна, а Фуми не переедет. Можно мне теперь поспать? — Он натянул покрывало на голову.

Его слова расползлись по комнате и затаились, как муравьи-солдаты, а под утро, когда я проснулась и захотела в туалет в десятый раз за ночь, без предупреждения ужалили. Я села на кровати и глотнула воды из почти пустой бутылки, которая теперь всегда стояла у меня на прикроватном столике. Прокрутила в голове его слова. У меня возникли вопросы.

Я была на четвертом месяце беременности; живот рос день ото дня, но муж предпочитал верить некомпетентному врачу и повторял, что я спятила. Он что же, ослеп? Не видел мой живот и опухшее лицо? Даже незнакомые люди их замечали. Повсюду меня приветствовали словами «лоджо икунле а гбохун ийя а гбохун омо о» — «да будет слышен голос матери и ребенка, когда ты родишь». Незнакомые люди желали мне добра, молились, чтобы мы с ребенком пережили роды. Мне уступали место в набитом такси; мне больше не приходилось стоять в очереди в банк, меня всегда пропускали вперед. Неужели Акин считал, что я ненормальная, что я подхожу к прохожим на улице и говорю, что беременна? Со дня нашей свадьбы я ни разу не говорила ему, что беременна, так почему ему было трудно мне поверить теперь?

Я лежала в кровати, сложив руки на животе. В голове ощущалось напряжение; начиналась мигрень. Акин пошевелился и потянулся во сне. Я смотрела на его чисто выбритый подбородок; мне хотелось его погладить, и я сжала кулак, борясь с искушением. Я все еще смотрела на него, когда он открыл глаза.

Он потер глаза руками.

— Ты не спала?

— Почему ты меня так ненавидишь?

Он почесал затылок.

— Ну вот опять. Поспи, Йеджиде.

— Если я сдам анализ и выяснится, что я беременна, ты мне поверишь? — Я попыталась дотянуться до его лица в рассветной дымке. И не смогла.

— Йеджиде, тебе надо выспаться. Еще рано.

Я обустроила детскую в пустой комнате рядом с кухней. Создала особое пространство, где могла быть со своим ребенком, где нам никто бы не помешал. Вообще-то я не планировала обустраивать детскую; я сделала это, потому что Акин перестал со мной разговаривать. Он больше не ходил к Фуми по вечерам, а садился в гостиной, смотрел вечерние новости, читал газеты, но обычно просто сидел молча и не говорил со мной, даже если я сидела рядом. На все вопросы отвечал хмыканьем, в ответ на оскорбления молчал.

Я перестала провоцировать его и убеждать со мной поговорить и начала проводить вечера в свободной комнате, а не в гостиной. Разложила на полу игрушки, купленные для ребенка, поставила мягкое кресло, брала себе газеты, чтобы было что почитать, дожидаясь, когда зазвонит кухонный таймер. В этой комнате в окружении плюшевых мишек и ярких погремушек я читала о военных, которых обвиняли в планировании вооруженного переворота. Меня привлекло описание одного из них, подполковника Кристиана Оче, собиравшегося защищать диссертацию в Университете Джорджтауна в США, когда его вызвали в Генштаб. Я задумалась, как сложилась бы его жизнь, если бы он остался и защитил свою диссертацию. Возможно, сейчас он читал бы о событиях на родине в нижнем правом углу страницы какой-нибудь американской газеты. А еще мне стало любопытно, испытывал ли он обессиливающую грусть, садясь в самолет до Лагоса; думаю, да, но он ее проигнорировал, и вскоре она сменилась радостным волнением от возвращения домой.

В заметке также говорилось о человеке, чья судьба занимала всю страну, — генерал-лейтенанте Маммане Ватсе, действующем министре, лауреате поэтических премий и близком друге главы государства. Ватса и Бабангида были друзьями детства, в средней школе учились в одном классе, их призвали в армию в один день, а во время гражданской войны они командовали соседними батальонами. Бабангида был шафером на свадьбе Ватсы.

В то время я чаще всего сидела в детской, но в день, когда прочитала, что Ватсу, Оче и еще одиннадцать человек приговорили к смертной казни, села с Акином в гостиной и попыталась обсудить события. Но Акин переводил разговор на мой округлившийся живот, поэтому я пошла в детскую и не стала спрашивать его мнения насчет встречи Воле Шойинки, Чинуа Ачебе и Джона Пеппера Кларка[16] с Бабангидой. Мне казалось вполне логичным, что писатели подали апелляцию, ведь никакой попытки переворота не было — Ватсу и прочих судили за намерения. На следующий день, узнав о казни десятерых военных, включая Ватсу и Оче, я заплакала. Ватса до самого конца не признавал свою вину, но лишь много лет спустя нигерийские военные поставят под сомнение улики, которые привели к вынесению смертного приговора. Тогда Нигерия все еще была очарована Бабангидой и, как невеста в медовый месяц, не задавала каверзных вопросов.

Когда министр обороны объявил о казнях, я не пошла в гостиную, но слышала его заявление: Акин увеличил громкость. Мне хотелось подойти, пусть даже не разговаривать, а просто сесть рядом и чтобы он взял меня за руку. Но я боялась, что он молча уставится на мой живот с видом человека, увидевшего лужу рвоты.

В конце концов ледяное молчание Акина сменилось редкими теплыми словами. Несколько раз он даже заходил в детскую. Его слова занимали в комнате слишком много места, и мне становилось трудно дышать. С тех пор как я сказала, что беременна, он ни разу не спрашивал о ребенке, но в детской хотел говорить только об этом. Он пытался меня образумить, но облекал свои проповеди в форму вопросов, и вскоре я перестала на них отвечать. Пару раз он спросил, считала ли я своего ребенка спасителем; являлся ли мне этот ребенок в видениях; просил описать ангелов, которые мне являлись, хотя я в жизни не видела ангела, ни одного. Как-то вечером он спросил, считаю ли я, что мой ребенок будет обладать суперсилой, и тогда я решила: с меня хватит. Наутро я пошла в салон и сообщила стажеркам, что меня не будет до завтра, а потом отправилась в учебную больницу в Ифе.

Когда я приехала, в больнице не было электричества. Медбрат записал меня на прием и сказал, что генератор включат только в два часа, а поскольку до меня еще очередь, врач сможет принять меня не раньше трех. Было одиннадцать. Я решила пойти на рынок и купить кое-что для салона — обычные шампуни и лосьоны для фиксации, которыми мы пользовались. Потом зашла в сувенирный магазин и купила деревянную вазу, подумав, что та будет хорошо смотреться в детской.

Я уже выходила с рынка, когда кто-то схватил меня за руку. Я обернулась — это была Ийя Тунде, четвертая жена отца. Мы не виделись с отцовских похорон.

— Йеджиде, это ты? Я тебя издалека заметила и решила: нет, не может быть, что это Йеджиде, Йеджиде не ушла бы с рынка, не заглянув в мой ларек. Значит, так теперь принято? Дочь приходит на рынок и не заглядывает к матери? — запричитала Ийя Тунде.

— Добрый день, Ийя Тунде. — Я не удержалась и напомнила, что она — Ийя Тунде, а не моя мать. — Как торговля?

— Молимся Господу и надеемся на хороший день. И благодарим Господа, что не голодаем.

После свадьбы с отцом Ийя Тунде несколько месяцев торговала фруктами в маленьком сарайчике за домом. Потом она забеременела, и отец велел ей торговать в ларьке, который построил на рынке для Ийи Марты; мол, негоже беременной женщине сидеть на солнце без тени и тесниться в маленьком сарае. Он пообещал Ийе Марте, что построит ей новый ларек. Не знаю, как ей это удалось, но к концу года Ийя Тунде захватила ларек, а Ийя Марта со своим товаром переместилась в сарайчик. Ей отдельный ларек отец так и не построил.

— Передай всем привет, — сказала я. — Мне пора.

— Погоди, погоди, дай порадоваться за тебя! Вижу, ты теперь не одна, вас двое! Ты же беременна!

— Хвала Господу нашему.

— Видать, твоя матушка в раю не ленилась, а молилась за тебя! Значит, она хорошая мать, хоть и без роду без племени — по крайней мере, мы не знали никого из ее предков. — Ийя Тунде не могла не уколоть меня на прощание. Отец говорил, что мать была из фулани, кочевников, и, когда забеременела, отказалась кочевать со своим народом. Но мачехи, видимо, собирались до гроба называть ее женщиной «без роду без племени».

— Мне пора.

— Заходи к нам иногда, а то забудем, как ты выглядишь. Это же дом твоего отца.

Всякий раз, когда отец брал новую жену, он говорил нам, детям: семья — люди, которые станут искать вас, если вас украдут. И добавлял, что готовит собственную армию на случай, если нас украдут. Это было совсем не смешно; никто, кроме меня, и не смеялся. Я смеялась над всеми его шутками. Кажется, он верил в миф о большой и дружной семье. Думал, что после его смерти я стану навещать мачех.

— До свидания, Ийя Тунде.

— До свидания. Передавай привет мужу.

Полиэтиленовые пакеты в моих руках вдруг потяжелели. Я села в автобус и с благодарностью кивнула кондуктору, который помог их занести. Я оставила машину у больницы, чтобы лишний раз не напрягать старый двигатель. Отгоняя мысли о своем одиноком детстве, я потерла живот и успокоилась. Бояться было нечего. Даже если Фуми заберет у меня Акина, скоро у меня будет свой человек, моя собственная семья.

Я вернулась в больницу вовремя.

После УЗИ доктор Джунаид кашлянул.

— Давно вы беременны?

— Шесть месяцев.

— А когда в последний раз делали УЗИ? — Он написал что-то в открытой папке, лежавшей перед ним на столе.

— В три месяца, то есть три месяца назад. УЗИ проводила молодая врач, неопытная — думаю, поэтому она и ошиблась.

Он перестал записывать и взглянул на меня.

— Хм. Думаете, она ошиблась?

— Затем я и пришла. Подтвердить. Она сказала, что никакого ребенка нет. — Я похлопала по круглому животу. — Но вы же сами видите, и клянусь, я не от голода вспухла.

Я рассмеялась. Но доктор Джунаид не смеялся.

— Вы ходили к специалистам по бесплодию? До того, как… до того, как решили, что беременны? Вы сдавали анализы?

— Да, конечно. Я ходила к врачу в Илеше и сдавала анализы. Сказали, все со мной в порядке.

— А муж? Он ходил к врачу?

— Да.

Однажды мы вместе ходили в больницу. Акин сам отвечал почти на все вопросы. Когда врачи поинтересовались нашей половой жизнью, Акин взял меня за руку, погладил по большому пальцу и сказал: «С нашей половой жизнью все в полном порядке».

Доктор Джунаид захлопнул папку и наклонился ко мне чуть ближе.

— Значит, ваш муж тоже сдавал анализы? И что они показали?

— Сдавал, — ответила я. — Доктор, послушайте, как там малыш?

— Мадам, — он побарабанил пальцами по столу, — нет никакого малыша.

Я трижды хлопнула в ладоши и рассмеялась.

— Доктор, вы слепой? Не хочу вас обижать, но вы не видите?

— Позвольте объяснить. Такое случается. Иногда женщинам кажется, что они беременны, но это не так.

— Да вы себя послушайте. Это вам кажется, что я не беременна. Но я точно знаю, что беременна. У меня уже полгода не было месячных. Вы сами видите мой живот. Я даже чувствую, как ребенок толкается! Мне не кажется, что я беременна, доктор; я на самом деле беременна. Вы что, не видите? Я беременна!

— Мадам, успокойтесь, прошу.

— Я ухожу. То ли с вами что-то не так, то ли с вашим аппаратом.

Я вышла, хлопнув дверью.

На одиннадцатом месяце беременности я решила снова подняться на Победоносную Гору. Я пошла туда, когда Акин с коллегами уехали на совещание в Лагос на служебной машине. Я взяла его машину и доехала до пустыря у подножия горы. Внизу, в тени миндального дерева, стоял всего один автомобиль, «вольво». Я узнала номерной знак миссис Адеолу.

Я поднялась на гору. Вокруг царила тишина. Подъем занял два часа; я время от времени останавливалась, садилась на камни и пила воду из бутылки, которую прихватила с собой. Солнце пекло нещадно. Пот градом катился по спине и затекал в щелочку между ягодиц. Я оттянула ворот платья и стала обмахиваться им как веером, чтобы хоть немного охладиться.

На вершине никого не оказалось. Я немного побродила и нашла деревянную табличку с нацарапанной надписью: «Пророк Джозайя уехал в путешествие. Возвращайтесь за чудесами через месяц». Не повезло пророку, подумала я, ощупав толстую пачку банкнот в кармане. Я хотела дать ему денег. В первый раз он денег не просил, но я решила, что нелишне будет сделать ему подарок. Моя бутылка опустела, в горле пересохло и в глазах потемнело. Я испугалась, что на обратном пути упаду в обморок, и обошла вершину кругом, надеясь найти забытую кем-нибудь бутылку воды и молясь, чтобы та не оказалась заражена холерой. Тогда-то я и увидела сарай — четыре деревянных столбика, образующих неровный прямоугольник, с навесом из пальмовых веток.

Под навесом пророк Джозайя и миссис Адеолу занимались сексом. Я видела ее лицо: ее глаза были закрыты, вероятно, от наслаждения. Пророк был в своем колпаке, который грозил свалиться; накидка задралась до пояса, голый зад ходил туда-сюда. Его тощие ноги напоминали палочки.

Я ушла прежде, чем они меня увидели, и следующие два месяца просидела дома в ожидании родов. Перестала ходить в салон, а когда старшая стажерка приходила отчитываться о дневной выручке, отправляла к ней Акина. Я не готовила и не убиралась. Акин покупал еду у уличных торговцев, сидел со мной в детской и следил, чтобы я ела. Он покупал газеты, но я их не читала. Однажды утром я сказала, что берегу силы: когда ребенок захочет появиться на свет, я смогу тужиться. Он не стал говорить, что нет никакого ребенка, не стал спрашивать, почему я не родила после девяти месяцев беременности. Он лишь поцеловал меня в подбородок и ушел на работу, а вечером вернулся и сказал, что, если я хочу быть сильной и родить здорового ребенка, мне нельзя все время сидеть дома. Он не упоминал о психиатрах, его слова не были похожи на шутку, он не высмеивал свою сумасшедшую жену. Он говорил со мной так, как я хотела, — как счастливый будущий отец. Я послушалась и на следующий день пошла на работу.

Как-то раз в субботу вечером я открыла дверь своего дома и обнаружила на пороге Фуми в окружении сумок и коробок. Таксист высадил ее и уехал, подняв облако пыли.

— Отойди, дай пройти, — велела она.

Я встала у двери, как охранник, а она зашла и по очереди затащила свое барахло. Ее сумки и коробки заполонили всю гостиную. На ней было темно-синее бубу[17], голову она обвязала шарфом того же цвета. Светлая кожа сияла в солнечном свете, струившемся в дверной проем.

— Где моя комната? — спросила она, затащив все сумки.

— В этом доме? Ты бредишь?

— Послушай, женщина, я пыталась с тобой поладить. Но с меня хватит. Это дом моего мужа. С какой стати я не могу жить в доме своего мужа? — Она размотала шарф и обвязала его вокруг талии. — С какой стати? Ты, ведьма, я просила тебя подвинуться, чтобы нам обеим хватило места сесть. Но если продолжишь в том же духе, я столкну тебя с кресла.

— Не я же на тебе женилась. Твоего так называемого мужа нет дома. Вот вернется и задашь ему свои глупые вопросы. — Я указала на дверь. — А сейчас выметайся из моего дома.

— Знаешь что? Я вижу, что ты шевелишь губами, но не слышу ни одного слова! И я уйду из этого дома, когда увижу одну вещь!

— Выметайся, я сказала! — Я кричала и с каждым словом хлопала по бедру.

— Я уйду, если ты поднимешь блузку и покажешь свой живот! Ты беременна уже больше года! Покажи живот, а то в городе говорят, что ты носишь под платьем тыкву-горлянку! Да-да, тебя раскрыли. — Она рассмеялась. — Но ты можешь доказать, что злые языки клевещут зря. Покажи живот, чтобы я увидела его своими глазами, и я оставлю тебя в покое. Богом клянусь.

Я подперла рукой подбородок и положила другую руку на свой огромный живот.

— Чего молчишь?

А что я могла сказать? Что я беременна на самом деле? Что у меня до сих пор не было месячных и, подними я блузку, из-под нее не выпала бы тыква-горлянка или подушка. Фуми увидела бы мой круглый живот с натянутой кожей, крест-накрест покрытой растяжками. Я могла бы сказать, что не беременна, что на УЗИ ничего не видно, хотя ребенок толкается каждую ночь, не давая мне спать. Что мои стажерки решили, что я сошла с ума, а последний врач, у которого я побывала, направил меня к психиатру.

Но я не могла ей это сказать; я могла сказать лишь одно. То, чего она совсем не ожидала. Я закрыла дверь и повернулась к ней:

— Пойдем. Я покажу тебе твою комнату.

Я отвела ее в детскую.

Я не была дурой и понимала, что рано или поздно муми заявится и проверит, живет ли Фуми с нами. Если бы я начала с ней конфликтовать, стало бы только хуже. Муми попросила бы меня уйти, и, хотя Акин все время твердил, что любит меня, я больше ему не верила. Но мне хотелось ему верить. У меня не было ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестер. Акин был единственным, кто стал бы меня искать, если бы меня украли.

Сейчас я понимаю, что именно поэтому смирилась со всеми последующими унижениями: мне нужен был кто-то, кто заметил бы мое отсутствие, если бы я вдруг пропала.