Рабочий день закончился, и уже в половине пятого я была дома. После Алекс у меня побывали еще два пациента, которым я уделила чуть меньше внимания, чем обычно. Но они вряд ли это заметили. Большинство людей просто хотят, чтобы их выслушали. И в этом мое основное назначение. Выслушать, поддержать, мягко и осторожно предложить способы улучшения самочувствия.

От которых впоследствии они могут отказаться.

Одним из терапевтических приемов был так называемый тревожный дневник. Вести его я рекомендовала людям с высокой степенью тревожности, в число которых в последнее время входило большинство населения. Предыдущие несколько лет никак нельзя было назвать спокойными. Поэтому я рекомендовала не копить тревоги, нагромождая их друг на друга, пока они окончательно не выйдут из-под контроля, а записывать каждый повод для беспокойства в тетрадь, а потом откладывать ее в сторону и больше не возвращаться к написанному.

Другим приемом было установить «время тревоги» – определенный отрезок, когда пациентам разрешалось тревожиться, например один час в день, в течение которого они могли переживать по поводу всех проблем, которые не могли решить.

Сами по себе эти приемы не работали, потому что люди не могут настолько контролировать свой мозг. Конечно, повторение помогало, но мне хотелось реально помочь пациентам, которые приходили ко мне, уже дойдя до ручки. Не могли спать, не могли ничего делать. Отчаянно искали выход, который я не могла им предложить.

Ясно, что всем помочь невозможно, и я прекрасно это понимала. В тот день я практически никому не помогла, кроме разве что Алекс. Всякий раз, когда я бросала взгляд на диван, я видела Эллу, рассказывающую о том, что со мной произошло.

Весь день я думала только о том, как ее найти.

Но когда пришла домой и увидела своих детей, тревога и напряжение стали ослабевать. Здесь я чувствовала себя в безопасности, словно ничего не произошло.

Я представила, какие лица будут у детей, когда они узнают всю правду, и сразу же выкинула это из головы.

– Мам, а можно у нас на ужин будет пицца? – спросила Оливия нараспев. Такой тон она обычно приберегала для особых просьб. В сочетании с умоляющим взглядом широко раскрытых глаз это производило неотразимое впечатление. Отказать было невозможно. – Ну, пожалуйста, мама, мы ее не ели уже сто лет.

Протянув последние два слова, она молитвенно сложила руки. Я притянула ее к себе, и она прижалась к моей груди.

– Посмотрим, дорогая. Я еще не знаю, что мы будем делать вечером. Мне надо поговорить с папой.

Джей уже убежал в свою комнату. Обниматься с матерью ему явно не хотелось. Приближался возраст, когда он неминуемо отдалится от родителей, превратившись в замкнутого подростка. До этого осталось еще года два, но первые признаки уже появились.

Оливия еще не достигла подросткового возраста, ей было всего девять, но про нее говорили, что ведет она себя на все пятьдесят. Такая умная и не по годам развитая. Однако моя маленькая девочка все еще боялась темноты.

– Ты уроки сделала?

Вырвавшись из моих объятий, Оливия ненадолго задумалась, словно соображая, что бы соврать. Но ничего подходящего ей на ум не пришло, а может, и вообще не хотелось врать.

– А можно я сначала посмотрю видео?

Я покачала головой:

– Сделай уроки до ужина, иначе ты вообще не успеешь. Можешь позаниматься в кабинете.

Оливия опустила плечи, ее темные волосы упали ей на лицо. Утром я завязала ей хвостик, но обычно домой она приходила уже растрепанная.

– Хорошо, мама, – буркнула она, удаляясь на заднюю половину дома. Я последовала за ней, однако по дороге завернула на кухню.

– Джей сегодня какой-то неразговорчивый, – сообщила мне Стефани.

Я взглянула на сестру Джека, которая стояла спиной ко мне, разглядывая содержимое холодильника. Оно явно пришлось ей не по вкусу, и она, захлопнув дверцу, медленно отошла. И, смерив меня взглядом, сгребла со стола свои ключи.

Ростом Стефани не уступала брату. А фигурой она была обязана бесчисленным физическим нагрузкам и отсутствию свободного времени. Мне всегда казалось, что она смотрит на меня свысока, но после очередного крушения ее надежд в личной жизни я перестала на нее обижаться и стала жалеть. Она приглядывала за нашими детьми, когда они приходили из школы, а до моего возвращения с работы оставался час. Ей это было несложно, тем более Джек считал, что в таком деле родственники всегда лучше чужих людей. Стефани было уже под сорок, но в первые десять лет нашей семейной жизни мы виделись с ней нечасто. В начале 2020 года она вернулась домой в Штаты и открыла ресторан в соседнем городке. В этом ей, несомненно, помогли деньги родителей.

Всего у нее была пара ресторанов и несколько кофеен. В последние годы они выживали с трудом, и на лице Стефани поселилось выражение отчаяния, которое ей не удавалось скрыть.

У нас часто возникали противоречия.

– Привет, Стефани, – поздоровалась я, собираясь немного пообщаться. – Как дела в ресторане?

Она остановилась с ключами в руках, поскольку я невольно перекрыла ей путь к отступлению.

– На эту тему я даже говорить не хочу, – отрезала Стефани, округлив глаза. – А вот с Джеем творится что-то неладное.

– Странно, что ты заметила это только сейчас, – ответила я, бросив сумку и ключи на стол. – Последнее время он с нами почти не разговаривает.

– С мальчишками это часто бывает. Я помню Джека в его возрасте.

– Не могу представить Джека угрюмым подростком, – заметила я, прислонившись к столу и умирая от желания сбросить туфли, чтобы ноги хоть немного продышались, как говорила моя английская бабушка. – Мне всегда казалось, что он уже родился взрослым.

– О, мне есть что рассказать о твоем муже, – усмехнулась Стефани. – Но когда вы познакомились, он запретил мне распространяться о его прошлом.

– Однако с тех пор уже прошло пятнадцать лет, – возразила я, сожалея, что за все это время ни разу не поговорила со Стефани по душам. Возможно, сейчас мне было бы легче с ней общаться.

– Да он просто убьет меня, если я начну рассказывать о его молодости, – заявила Стефани, поднимая руки.

– Ну, может, как-нибудь позже.

Она что-то промычала в ответ. Похоже, из стены между нами вывалился первый кирпич. Хотя я не уверена.

Однако он тут же будет вставлен обратно, когда она узнает, что я сотворила до знакомства с ее драгоценным братцем. Не говоря уж об их родителях. Страшно подумать.

– Я поговорю с Джеем, – пообещала я Стефани, одарив ее приветливой улыбкой, которая была почти искренней. – Выясню, все ли у него в порядке. Я знаю, что у него какие-то зацепы с некоторыми мальчиками из класса.

– Ну, ты сама знаешь, как тут поступить, – сказала Стефани таким тоном, который предполагал обратное. – А ты что-то неважно выглядишь.

– Спасибо, – поблагодарила я, с нетерпением ожидая, когда она наконец уйдет. Каждый раз, когда у нас намечалось какое-то сближение, Стефани неизменно нажимала на тормоза. – Приятно слышать.

– Извини, я не хотела тебя обидеть, – проговорила Стефани, проходя мимо меня. У двери в коридор она задержалась. – Я знаю, Джек так много работает, что тебе приходится нелегко. Но если ты очень постараешься, ему уже не захочется подолгу задерживаться на работе.

Я прикусила губу, зная, что спорить с ней бесполезно. Стефани была из тех людей, которые порой не отличают прямоту от жестокости. Лучше спустить все на тормозах.

– Надо подумать над этим, – сказала я, надеясь, что она почувствует в моем тоне скрытый сарказм. – Мы увидимся сегодня в ресторане? Джек говорил, что хочет вечером туда заскочить.

Стефани театрально закатила глаза.

– Ох уж этот ресторан. Признаться, иногда я удивляюсь, как до сих пор все это выдерживаю. Повара у меня фантастические, но иметь с ними дело – сплошной кошмар. Да и официантки не лучше. Ведут себя как девчонки. Мне еще нет и сорока, а они считают меня старухой. Но ведь никто не хочет стареть ни физически, ни эмоционально.

– Я так тебя понимаю, – сказала я, качая головой. – Конфликт поколений. Старики то же самое говорили про нас.

– Ты права. Хотя вовсе не обязательно вести себя в соответствии с возрастом.

С этими словами она удалилась, оставив меня наедине с кухонными принадлежностями, которыми мне очень захотелось воспользоваться в ответ на ее последнее замечание. Поскольку я выглядела на все свои сорок два, а с ней природа обошлась милосерднее.

Я стала прикидывать, как бы я потом избавилась от ее трупа, утверждая, что она покинула наш дом живой и здоровой.

Чувство ненависти вернуло ко мне мои прежние мысли. Но только сейчас их было уже легче игнорировать.