Утро туманно. Наступление дня облегчения не принесло.

Айдар сидит на камне в белой мгле и смотрит на реку. Я не знаю, о чём он думает. Только молюсь всем богам, всем аруахам, чтобы не дали ему снова провалиться в ту тьму, из которой он с трудом выбрался.

Жеребёнок, новорождённый тулпар, оказался таким же белоснежным, как и его мать, когда его отмыли от крови. Как и его крылья. Жеребёнок не мог не то что шевелить ими, он и на ноги-то встать не мог, хотя обычные жеребята уже в течение часа поднимаются и присасываются к вымени матери. Всё не так. Коневод сказал, что он не выживет. Новорождённый должен встать. Должен преодолеть слабость в ногах и идти за матерью, идти жить жизнь. Не можешь ходить – ты пропал. Кобыла должна его вылизать и запечатлеться с ним, запомнить его запах, чтобы потом смочь найти из десятка других малышей в стаде того самого, её. Но всё не так, всё неправильно.

Первое молоко матери самое ценное. Табунщик подтащил жеребёнка к вымени Акку, чтобы он поел, но он не мог даже нормально держать голову. Народ, всполошённый криками и ржанием, к тому времени уже собрался вокруг нас. Люди дивились чуду – крылатому коню, и быстро сообразили, как ему можно помочь. Кто-то притащил выделанный верблюжий желудок. От него отрезали прямоугольную часть, которую трубочкой свернули вокруг горлышка бурдюка, и примотали к нему верёвкой. Жеребёнка пришлось придерживать, чтобы сунуть ему в рот эту соску, лишь бы он поел надоенного в сосуд жирного густого молока мёртвой Акку. Хотя бы немного. И у него получилось. Запах молока делал своё дело, пробуждал инстинкты. Каждый глоток был маленькой победой, приближающей новорождённого к полному восстановлению.

Я смотрела на Айдара тогда. Но ему было всё равно. С потухшим взглядом, опухшими глазами и лицом, не выражающим ничего, он сидел с головой Акку на коленях и смотрел на то, как все суетились вокруг чуда.

Всю жизнь родители берегли его как зеницу ока, единственный ребёнок, единственный сын. Много любви, много заботы, много опеки, очень много. Но сейчас с ним только мы. И мне не хочется, чтобы он чувствовал себя так, будто никому не нужен, будто остался один в целом мире. Смерть придёт за всеми нами. Жаль, что за Акку она пришла так рано.

– Мне так плохо, Инжу.

Айдар сидит в тумане. И будто весь мир для него не существует. Но я, Арлан и Нурай сидим рядом с ним.

– Жаль, что я не хотел на ней ездить, когда отец впервые привёл её ко мне. Я хотел выбрать себе скакуна сам. Но мне выдали её, белую кобылу, чтобы я отличался от всех. А я её отвергал всеми силами. Я такой дурак. Если бы я знал, что ночью её не станет, я бы попросил прощения. Я бы извинился за все те разы, когда ругал. Я бы…

Голос Айдара срывается. Я сжимаю его руку.

– Ты хвалил её. Ты целовал её между глаз и заплетал косички на гриве. Ты обнимал и гладил. Вы летели по степи, становясь одним целым. Она была всегда рядом с тобой, а ты – с ней. И когда пришло время, ты был рядом. Она знала, что ты любил её. А она любила тебя ещё больше.

Айдар вздрагивает плечами, кивает часто-часто. Я обнимаю его.

– Спасибо, что остаёшься моим другом, Инжу, – тихо говорит он.

– Я никогда не отказывалась от нашей дружбы, Айдар.