Солнце, закатное солнце!

твой дирижабль оранжев.

<…>

Призрачный промельк экспресса

дал мне чаруйную боль.

Все перекаты да перекаты —

Послать бы их по адресу!

На это место уж нету карты —

Плыву вперед по абрису.

Самое приятное в работе комментатора с амбицией не просто найти иголку в стоге сена, но и, так сказать, водрузить на ее острие если не дворец, то хотя бы башню или какую-то шахматную фигуру. О такой «фигуре» на острие небольшой находки речь пойдет в этом этюде, посвященном эволюции русской шахматной фельетонистики 1910–1920-х годов.

«Четвертый сон» Одноглазого

И еще один свободный комментарий к той же васюкинский главе, в которой голодный Остап Бендер рисует дюжине любителей шахмат картину светлого будущего их города и доводит слушателей до состояния экстаза и миллинаристских галлюцинаций. Одноглазому председателю шахсекции мерещатся не только прибывшие в Новую Москву (то есть старые Васюки) короли и принцы шахмат, но и мраморная лестница, растущая прямо из моря, прозрачные небоскребы с фуникулерами, экспрессы, подъезжающие к двенадцати вокзалам города, конвейеры автомобилей, мордатые иностранцы, шахматные леди и даже въезжающий в город живой конь (переименованный официальным постановлением из единственно оставшейся после машинизации лошади), приветствуемый, подобно мессии, почитателями шахмат пальмовыми ветвями и шахматными досками.

Сам одноглазый председатель клуба «Четырех коней» преображается в этом видении в шахматное светило, с достоинством беседующее по-английски с чемпионом мира Хозе-Раулем Капабланкой-и-Грауперой. Эта профессиональная беседа прерывается прилетом доктора Григорьева, правой руки председателя Всесоюзной шахматно-шашечной секции и заместителя наркома юстиции РСФСР Николая Крыленко, популярного ведущего «Шахматной страницы» в «Тридцати днях», где печатался роман Ильфа и Петрова, во второй половине 1920-х годов регулярно выступавшего с лекциями и сеансами в Москве, а также с шахматными гастролями по провинции[677] (22 июня 1927 года, то есть в день сеанса Остапа в «Двенадцати стульях», «Известия» сообщали, что Н. Д. Григорьев выступил в Зарайске с лекцией и сеансом, закончившимся со счетом +14; — 1). Доктором он назван авторами романа условно — видимо, по аналогии с Эммануилом Ласкером.

Затем васюкинским любителям является «великий философ-шахматист, старичина Ласкер» в зеленых носочках, спустившийся со своим чемоданичком на большом изумрудном парашюте (и чемоданчик и носочки отсылали современников к анекдоту о том, как супруга чемпиона Марта собирала для него чемодан с книгами, инструкциями, теплым бельем и яйцами со своей птицефермы; интересно, не разбились ли последние при приземлении в Новой Москве?).

И тут, когда энтузиазм васюкинцев, как сообщают повествователи, дошел до апогея, в первой печатной версии романа в «Тридцати днях» появляется плывущий над городом яйцевидный оранжевый дирижабль, в котором сидят маэстро Дуз-Хотимирский и маэстро Перекатов, встречаемые грандиозной толпой, исполняющей, по мановению руки одноглазого, гимн шахматному закону, отдаленно напоминающий «Марш авиаторов»:

Два с половиной миллиона человек в одном воодушевленном порыве запели:

Чудесен шахматный закон и непреложен.

Кто перевес хотя б ничтожный получил

В пространстве, массе, времени, напоре сил —

Лишь для того прямой к победе путь возможен[678].

Появление оранжевого дирижабля и экспрессов в этой фантасмагорической сцене вписывается в футуристическую (см. первый эпиграф к этой статье) и пролеткультовскую утопию преображения мира:

Дирижабли участвовали в советских рабочих праздниках 1920–1930-х годов. Так, в опубликованном либретто народного зрелища «К мировой коммуне» (19 июля 1920 года) упоминаются аэропланы, разбрасывающие прокламации, и дирижабль, выкидывающий плакат «Да здравствует III Интернационал»[680]. Маяковский в поэме «150 000 000» (1919), фрагменты которой постоянно печатались в рабочих «чтецах-декламаторах», воображал празднование сотой годовщины Октябрьской революции в соответствующих образах:

Проще и живее это радостное чувство выражала «аэро-частушка», напечатанная в 1925 году:

Между тем картину вселенского парада, преломившуюся в васюкинском видении, можно конкретизировать применительно к шахматной теме. Воздушная шахматная флотилия здесь не столько пародия на лефовское и пролеткультовское воображение современников, сколько веселая вариация на шахматную тему дня — инициативу крыленковского журнала «64. Шахматы и шашки в рабочем клубе» построить на средства шахматистов «Самолет шахматиста им. Н. В. Крыленко», дабы таким образом усилить «воздушный флот, строя новые боевые единицы и целые эскадрильи»[683]:

<…> дело постройки «самолета шахматиста» должно быть проведено ускоренным темпом: нужно удесятерить энергию! Шахматисты, вы знаете, что «темпы» терять нельзя! Шахматисты, вы знаете, что надо укреплять свою позицию. Шахматисты, не забывайте, что надо крепить и оборону СССР![684]

В том же номере «64» от 15 сентября 1927 года были опубликованы агитационные одические стихи за подписью Вл. Вин, которые, похоже, и пародируются авторами «Двенадцати стульев»:

В другом номере журнала указывалось:

Постройкой своего самолета рабочие-шахматисты нашей страны вновь подчеркнут, что они не принадлежат к числу тех аполитичных любителей, для которых шахматы — искусство для искусства и которые дальше этого ничего не видят и не хотят знать. Рабочее шахматное движение есть часть всего рабочего движения. В дни, когда рабочему государству грозит опасность войны, каждый член нашей организации отодвинет в сторону деревянные фигурки и возьмется за винтовку[686].

Таким образом, не будет преувеличением назвать оранжевый дирижабль (так сказать, «yellow submarine» шахматного воображения) символической колесницей могущественного «вождя советских шахматистов» и основателя просоветского «шахматного Интернационала» Н. В. Крыленко (заметим, что в приведенных выше стихах несколько раз подобострастно обыгрывается его фамилия).

Но кто такие летящие над Васюками два маэстро и зачем Ильф и Петров включили их в грандиозное видение одноглазого председателя клуба?

Первого пассажира, с его по-гоголевски звучащей двойной фамилией, комментаторы романа идентифицовали давно — это известный советский шахматист, член редколлегии возглавляемого Крыленко журнала «64» и шахматный обозреватель газеты «Гудок» Федор Иванович Дуз-Хотимирский (1881–1965), так же как и Григорьев, выступавший с лекциями и сеансами одновременной игры по городам и весям страны[687].

Сложнее с идентификацией маэстро Перекатова (названного комментаторами лицом «неустановленным»), но и эта задача решается. В три хода.

Шахматный ЦИ(Р)К

Начнем с того, что в середине — второй половине 1920-х годов в газете «Гудок», где началось творческое сотрудничество молодых авторов Ильфа и Петрова, часто печатались фельетоны на международные и эмигрантские темы за подписью «Н. Перекатов». Эти фельетоны отличались деланным остроумием и грубоватым тоном хорошей советской гиены пера. Коньком Перекатова были шахматы, а точнее — «крыленковская» аналогия между этой игрой и современной геополитической ситуацией с точки зрения советской пропаганды. 11 ноября 1925 года, по следам московского международного турнира, Перекатов опубликовал фельетон под названием «О шахматах. В роде философского очерка, немножко приуроченного к началу международного шахматного турнира в Москве», в котором, в частности, говорилось:

Мое мнение вот какое: шахматы — несомненная сатира на королевскую власть. Игра в шахматы, безусловно, выдумана революционером. Шахматный король необыкновенно туп, необыкновенно глуп и необыкновенно труслив. Он знает только шаг вперед и шаг назад. Дальше своего носа он не видит. В самые опасные места боя он посылает свою августейшую супругу-королеву, она же называется и ферзем… Всякая партия кончается падением короля…[688]

Нынешний московский шахматный турнир, однако, представляет собой исключение из правил — «первый раз в истории турниров московское шахматное состязание происходит под знаком свержения шахматного монархизма»:

Нет на турнире шахматного монарха. Был когда-то таковым Ласкер. Его долго называли королем шахматистов. Но какой же он король, когда его несколько лет назад побил Капабланка. Стал королем Капабланка, но какой же он король, если его в прошлом году побил Ласкер? Московский шахматный турнир можно назвать советом шахматных депутатов. Все равны. Все отлично играют. У каждого есть героическое шахматное прошлое. <…> Кто попадет в шахматный ЦИК?.. Пути в ЦИК нам знакомы…[689]

5 марта 1927-го выходит еще один шахматный фельетон Перекатова под заголовком «Шахматная игра» и с эпиграфом из близкой к министерству иностранных дел Германии газеты Tägliche Rundschau, отсылавшим читателя не только к официальным новостям, но и к популярным в 1920-е годы «живым шахматам» — театрализованным шахматным спектаклям, разыгрывавшим современные политические сюжеты[690]: «Англичане в своей шахматной игре против Советского Союза пользуются в качестве фигур государствами, которые обязаны своим существованиям случайным обстоятельствам» (речь идет о так называемой «военной тревоге» 1927 года, оказавшей огромное влияние на советскую внешнюю и внутреннюю политику). Далее автор изображает антисоветскую английскую партию в исполнении Чемберлена:

— Делаю ход конем. Пилсудский, ходи! Польский диктатор гордо поднимает свою славную деревянную голову шахматного коня и собирается сделать прыжок через всю доску. — Погоди, погоди: слишком высоко прыгаешь!.. Англия двумя пальцами крепко ущемляет голову Пилсудского и, слегка приподняв его, ставит его на соответствующую клетку, строго поучая: — Ты всегда должен помнить, что ты только конь, лошадь, а не бронепоезд. Ты ходишь под седлом и в оглоблях…[691]

СССР отвечает на ход Англии, и последняя «вдруг замечает, что ее конь в опасности». Тогда она решает:

— Надо подкрепить его пешкой! И сейчас же приказывает — Румыния! На одну клетку вперед! Румынии не хочется итти ни вперед, ни назад. Тут расчет чисто экономический: жаль подметок. Подметки денег стоят, а деньги где возьмешь? Правда, иногда подают… От той же Англии иногда грошик перепадет. Из Парижа случается…[692]

Но новый ход СССР опять разрушает планы противника. Теперь уже опасность переносится и на пешку Румыния, а «Англия, как говорят шахматисты, уж потеряла темп». Тогда она берется за слона:

— Сеньор Муссолини! — говорит она вежливо: — Вам выступать. При этом думает: — Слон на шахматной доске ходит кривыми путями. Муссолини всю жизнь ходил кривыми путями. Авось, на кривой и объедем Союз республик…[693]

Как известно, «самое сильное оружие у слонов — хобот или нос», но у Муссолини он — «самое слабое место» (намек на покушение Виолетты Гибсон на жизнь Муссолини 7 апреля 1926 года: британка выстрелила в дуче из револьвера, и пуля задела кончик его носа):

Стоит ему высунуть нос, как все пули начинают попадать в него. Ученые даже находят, что у Муссолини в носу какая-то Курская аномалия, залежи какого-то металла, привлекающего к себе револьверные пули.

Ход слонова положения не спасает. Все больше становится ясным, что Англия проиграет. После еще нескольких ходов она решается… сжульничать. Полагая, что партнер ничего не видит, Англия пытается поставить на доску лишнюю фигуру — Германию. Германия — сильная фигура. В игре она может иметь громадное значение. Но у Германии свои собственные ходы. Поставить ее на шахматную доску чужой рукой довольно трудно. Усилия Англии приводят только к тому, что проделка ее становится замеченной. Жульничество не проходит… — Хоть бы в-ничью сыграть! — думает Англия.

Последняя нота Чемберлена, пишет фельетонист, оказалась очень похожа на предложение «ничьей»: «Но „ничьей“ нет. Партия Англии, даже по мнению иностранных газет, проиграна. Королю мат!..»[694]

Шахматы упоминаются и в других фельетонах Н. Перекатова. Очевидно, что этот эксперт по заказным политическим играм сознательно вводится Ильфом и Петровым в васюкинскую сцену. Но кто же это был? Ни в словарях писателей, ни в списках советских журналистов, ни в масановском словаре псевдонимов нет никого с этой фамилией.

«Сhariot d’or»

Идентифицировать Перекатова нам помогло свидетельство советского литературоведа-пропагандиста Александра Дымшица (1910–1975), указавшего в своих мемуарах, что этим псевдонимом подписывал свои фельетоны его тесть[695], сотрудник «Гудка», старый сатириконовец и основатель первого советского сатирического журнала «Гильотина» Осип Львович Оршер (1879–1942), более известный как О. Л. д’Ор (также подписывался Омега, Иван Закатов, Иорик, Картер, Старый журналист, Боккачио, Оль-д’Ор и др.)[696]. Опытный журналист д’Ор считался одним из первых российских шахматных фельетонистов[697]. В 1911–1912 годы он принял участие в известном матче по переписке «Север — Юг» на ста досках, организаторами которого выступили газетные шахматные отделы в Петербурге и Одессе[698]. Особым успехом пользовался напечатанный д’Ором в «Дне» (1914, № 121) и затем перепечатанный в «Шахматном вестнике» в 1914 году маленький фельетон «Решительный бой» (о сыгранной на Петербургском турнире знаменитой партии Ласкера и Капабланки с жертвой слона), фрагмент которого мы приведем ниже как один из первых образцов шахматной публицистики:

Грозная ночь спустилась на землю и окутала Петербург. Из лагеря Капабланки доносились веселые звуки. Слышались музыка и смех. Гениальный кубинец, как и его предшественник, гениальный корсиканец, не любит уныния перед битвой. Но тихо было в ставке Ласкера. Огни были потушены. Кони были стреножены. Офицеры (они же слоны) дремали каждый у своей ладьи. Пешки сбились в кучу и шопотом говорили о завтрашней битве. Сам Ласкер отсутствовал. Еще с вечера он, никем не замеченный, взобрался на высокое дерево, откуда обозревал лагерь Капабланки. Все он замечал, все изучал. Слабые места врага у него были, как на ладони…

Наступил час битвы. Как опытный полководец, Ласкер расставил свою армию спиной к ветру. Ветер дул в лицо Капабланковской армии и мешал ей сражаться <…>. — Солдаты! — сказал своим пешкам Ласкер: — Это солнце Аустерлица светит нам. И он решительно двинул пешку e2 — e4. Пешка шла на верную смерть, но ни один мускул у нее ни дрогнул…. Король приказал ей: — Иди!..Выпустил вперед Капабланка офицера, сделав Cf8 — d6. <…> Как вскипается Капабланка! Как пустился за Ласкеровским конем. Двинул он на него сразу обе ладьи Лf8 — e8 и Лf8 — d8. В одну минуту не стало коня[699].

В итоге Капабланка просит гроссмейстера Рубиншейна сообщить по дороге в Лодзь кубинским соотечественникам, что он «пал, верный долгу». Фельетон заключается сообщением о том, что в «Шахматном Собрании есть комната с надписью на дверях: „Вход разрешается только членам Шахматного и Финансового Собрания“», но «короли выше надписей», и потому Ласкер был допущен туда, чтобы принять поздравления. Триумф был полный (к слову, его описание предвосхищает сцену в Новой Москве в «Двенадцати стульях»):

Рядом с королем — стояла королева. Не ферзь, не шахматная королева, а королева живая, супруга шахматного короля. К ним подходили чемпионы всех стран, шахматные послы от великих и малых держав и приносили свои поздравления королю. Кто-то даже приподнес ему цветы[700].

Эмоциональный Савелий Дудаков называет этот фельетон «неувядаемым шедевром, в котором использованы исторические и литературные реминисценции: Суворов, Наполеон, Гоголь»[701]. Судя по всему, именно легендарную партию, описанную в фельетоне д’Ора, имели в виду Ильф и Петров в сцене примирения двух чемпионов по инициативе одноглазого председателя васюкинского клуба «Четырех коней»:

Хозе-Рауль шумно вздохнул и, потрясая руку старого ветерана, сказал:

— Я всегда преклонялся перед вашей идеей перевода слона в испанской партии с b5 на c4![702]

К теме падения короля д’Ор обращается и в главе о смерти Ивана Грозного в популярной сатирической «Русской истории при варягах и ворягах» (М., 1922):

Умер Иоанн Васильевич от игры в шахматы.

Чигориным он не был, но в шахматы играл недурно. Постоянным партнером Грозного был боярин Бельский, которому он все забывал отрубить голову.

<…> Однажды он по обыкновению сел играть в шахматы. Бельский заявил:

— Шах королю!

В эту минуту Иоанн Васильевич упал на спинку кресла и умер.

Шахматному королю немедленно отрубили голову, а королеву, именуемую ферзем, сослали в дальний монастырь[703].

Скорее всего, появление маэстро Перекатова (вместе с Дузом-Хотимирским) на оранжевом дирижабле в «Двенадцати стульях» является комплиментарной шуткой молодых авторов «Гудка» Ильфа и Петрова, выразивших таким образом признательность своему земляку, ветерану отечественной сатиры и родоначальнику шахматной фельетонистики, «открывшему» глобально-политические перспективы этой игры. Возможно, что соавторы намекают здесь и на какую-то конкретную связь Перекатова-Оршера с шахматной кампанией по строительству самолета Крыленко (может быть, они с Дузом-Хотимирским деньги на него пожертвовали или выступили с какими-то призывами, которых нам пока не удалось обнаружить) и «военно-воздушным ажиотажем» второй половины 1920-х годов в целом (по словам исследовательницы, «советское небо 1920–1930-х годов заполонили самолеты, дирижабли, парящие гимнасты и парашютисты. Человек, глядящий в небо, — устойчивый мотив искусства тех лет»[704]).

Действительно, в 1926 году Н. Перекатов опубликовал в «Гудке» агитационный фельетон под названием «Даешь небо!» (Гудок. 1926. 14 июля)[705], в котором призывал читателей содействовать строительству советской военной авиации. Заманчиво предположить, что при встрече с двумя с половиной миллионами любителей шахмат в Новой Москве этот маэстро пропаганды вполне мог бы выступить с короткой речью, заимствованной из названного фельетона (с заменой обращения «Пролетарий!» на «Шахматист!»):

В сущности небо как таковое нам и не нужно: мы строим наше здание на земле <…>. Строим на крепкой и твердой почве. Нам неба не надо. Но… но тот маленький мячик, тот вертящийся в пространстве шарик, который называется землей, нужен всему пролетариату <…>. Нужно, чтобы каждая птица в воздухе знала, что без красной звезды не бывают ни дирижабли, ни аэропланы, ни разные другие воздушные корабли <…>. В здоровой стране — здоровый воздушный флот <…>. Чем больше пролетарских воздушных эксадриль, тем меньше становится надежд у буржуазии. ШАХМАТИСТ! Увеличивай и углубляй яму для капиталистов. Суживай кольцо вокруг буржуазии: продолжай строить воздушный флот!

— Наш пролетарский воздушный флот несет охрану путей к солнцу, к свету. Все для охраны этих путей! Солнце и свет должны принадлежать шахматам![706]

Вообще вся васюкинская галлюцинация одноглазого, навеянная воспламеняющим прожектом Остапа, вполне может прочитываться как пародия на советскую акулу пера, из статьи в статью восхваляющую красный рай и кусающую с помощью шахматной терминологии указанных советским агитпропом противников. Здесь надо сказать, что у cоветского фельетониста О. Л. д’Ора в 1920-е годы репутация была весьма сомнительная.

«Литературный клоп»

До революции хороший сатирик и остроумный пародист О. Л. Оршер был либеральным журналистом кадетской «Речи». Сторонник истинного (зд. катковского) консерватизма Василий Розанов относил его (вместе с другими сотрудниками газеты) к «приспособленным к условиям существования» «не вымирающим» «мелким рыбкам»[707]: «Боже мой, все мелеет. Вот ужас. Это не исторический переворот, это космологический переворот». В «Опавших листьях» Розанов назвал Оршера, к тому времени ставшего популярным журналистом с массой поклонников, одним из представителей типа «русских болтунов»:

— Кто самый благородный писатель в современной русской литературе?

Выставился Оль-д-Ор «откуда-то» и сказал:

— Я[708].

«Русский болтун, — иронически заключал Розанов, — везде болтается. „Русский болтун“ еще не учитанная политиками сила. Между тем она главная в родной истории»[709]. «Как же вышло, что Оль д’Ор победил весь мир? — риторически спрашивает Розанов и тут же отвечает: — Он победил три сердца: Кугеля, Гессена и (кажется) Рябушинского»[710] (то есть видных кадетов-журналистов еврейского происхождения и их спонсора-банкира).

Для Розанова еврейский сатирик д’Ор — символ пошлости современной массовой литературы (еще одно воплощение демонического пародиста Лямшина в «Бесах» Достоевского). Его коробит читательский «восторг перед тупыми утробными клоунадами О. Л. д’Ора и его собратий, внимание к апашам и скандалистам из литературных щенков». При этом, по мнению Розанова, «О. Л. д’Ор есть не только палач литературы, сгноивший или гноящий ее своим тупым остроумием; он есть и жертва; жертва этого страшного рынка, требующего коротких впечатлений и который его „штучки не длиннее 50 строк“ оплачивает из полушек своих 12 000 рублей в год. т. е. О. Л. д’Ор столько получает и народ столько уплачивает, „потому что эти штучки веселят“»[711].

После октябрьского переворота Оршер порывает с кадетами и, перейдя в лагерь большевиков, становится одним из основателей советской политической сатиры и ярым разоблачителем бывших единомышленников, бежавших из страны. Между тем отношение к нему пролетарских критиков было весьма настороженным. Анонимный автор рецензии на книгу Оль д’Ора «Красный часовой Кронштадта» (1920), напечатанной в «Пролетарской революции» в 1920 году, указал на «фальшивый тон» этого «лубочного» произведения, написанного «бойким буржуазным фельетонистом», желающим «воспеть революцию», которая ему «чужда и непонятна»[712].

Оршер 30 марта 1922 года напечатал в «Петроградской правде» глумливую статью о случайном убийстве в Берлине одного из лидеров кадетов В. Д. Набокова, которого он хорошо знал по работе в газете «Речь». В статье говорилось о том, что убийство этого известного политика — «это такая же нелепость, как самому себе отрезать нос из-за боязни получить насморк», и рассказывались разные сплетни о погибшем. Набоков описывается фельетонистом как аристократ («Был он румян лицом, хорошего роста и в 30 лет имел звание камер-юнкера») и сноб, бездарный и надменный журналист-барин, получивший многомиллионное состояние от выгодной женитьбы на «купчихе». Последнее обвинение отсылало читателей к известной «инсинуации» журналиста суворинского «Нового слова» Николая Снессарева, ставшей причиной шумного «дуэльного» скандала 1911 года, отразившегося впоследствии в творчестве В. В. Набокова. «Г. Набоков, — писал Снессарев, — будучи беден, как Иов на гноище после ограбления его караванов, женился на богатой московской купчихе. Это факт»[713]. Любопытно, что еврей Оршер, ушедший от кадетов к большевикам, воспользовался фельетонной инсинуацией из антикадетского и антисемитского монархистстского издания, идеологически вскормившего в исторической перспективе убийц Набокова. «Говоря по совести, — заключал д’Ор свой фельетон, — я хотел написать все хорошее, что было, о покойном кадетском лидере. По совести говорю: ничего лучшего, чем было написано здесь, не было в жизни покойного. Прибавить разве то, что он жил в великолепном особняке на Морской, что он был хороший семьянин и имел прекрасного повара»[714].

Издевательский тон этого фельетона вызвал возмущение К. И. Чуковского, хорошо знавшего покойного кадета: «Фельетон О. Л. Д’Ора гнусен — развязностью и наигранным цинизмом. После этого фельетона еще больше страдаешь, что убили такого спокойного, никому не мешающего, чистого, благожелательного барина, который умудрился остаться русским интеллигентом и при миллионном состоянии»[715]. Высланный из СССР в 1922 году писатель В. Я. Ирецкий (Гликман) отозвался об этом фельетоне как о «бесстыжем поношении покойника»: «Самих коммунистов покоробила эта гогочущая клоунада» (с. 105). Действительно, автор вышедшего в берлинском «Руле» 20 июня 1922 года фельетона «Литературные клопы» писал:

После убийства В. Д. Набокова в «Известиях» напечатана была статья известного «приживальщика революции» О. Л. Д’Ора, установившая новый рекорд хамства. Вслед за этим в «Летописи Дома Литераторов» была помещена статья Б. О. Харитона, посвященная памяти В. Д. Набокова. В этой статье Б. О. Харитон выступил против О. Л. Д’Ора и напомнил, что даже известный петербургский большевик Ионов назвал О. Л. Д’Ора «литературным клопом». Советский фельетонист обиделся на Б. О. Харитона и не только разразился площадной бранью на столбцах советских газет, но не остановился даже перед тем, чтобы подать на своего бывшего товарища по профессии жалобу в народный суд. На прошлой неделе это дело слушалось в петербургском народном суде. Суд, допросив свидетелей и ознакомившись с общим характером дела, Б. О. Харитона оправдал[716].

Статья О. Л. Д’Ора о Набокове cтала причиной единодушного отказа ему в начале мая 1922 года в приеме во Всероссийский союз писателей. В ответ он написал статью «О Петроградском отделе Всероссийского профсоюза писателей»[717], в которой обвинил Правление Союза в монархических, антисоветских настроениях. Статья вышла в разгар публичного судебного процесса над членами Партии социалистов-революционеров и содержала уничижительные политические характеристики членов Правления, в частности Ирецкого и Харитона (последний в Правлении Союза не состоял)[718].

К теме набоковского убийства д’Ор возвращается в фельетоне под названием «В социалистической редакции (Почти с натуры)», опубликованном в его книжке «Путешествие Пирпонта Моргана» (М., 1925). Трусливый эмигрантский редактор «Социалистического вестника» (очередная версия чеховского хамелеона) никак не может решить, как правильно отреагировать на сообщение о теракте: кто убийца? кто убитый? монархист, эсер или большевик? Ему сообщают, что «убит не большевик, а эсер»: «Убийство случайное. Метили, так сказать, в ворону, попали в корову. Все-таки жаль. Корова-то ведь была другая…»[719]. В итоге редактор выносит следующую двусмысленную резолюцию: «Убит наш политический враг. Выразить по этому поводу возмущение убийцей. Членам монархических партий выразить соболезнование. Номер выпустить завтра в траурной рамке. Надо подчеркнуть, что наша партия возмущается убийстом…»[720].

Наконец, в августе 1929 года Оршер напечатал под псевдонимом «Старый журналист» воспоминания о Набокове в «Красной нови» (фрагмент из книги «Литературный путь дореволюционного журналиста», вышедшей в свет в 1930 году):

Владимир Набоков <…> редко удостоивал «народ» лицезреть себя <…> Я много раз имел высокую честь видеть Набокова, но почти что не помню его без смокинга. Лицо у него было румяное, толстое, немножко туповатое. Что-то телячье проглядывало в его глазах. Считался он в то время блестящим оратором и тонким юристом <…>. В граммафоне больше темперамента. Его речи напоминали проповеди католических епископов. Каждый жест у него был рассчитан. Изучен, вероятно, перед зеркалом.

<…> Его статьи не отличались ни большим умом, ни даже крошечным талантом. Писал он их деревянно. Читались они с трудом. Однако. Набоков был в «Речи» большая фигура.

<…> Владимир Набоков удачно променял свою родовитость и камер-юнкерство на миллины московского купца Рукавишникова, взяв в жены его дочь. «Купчиха» принесла камер-юнкеру в приданое миллионов десять. Набоков жил в собственном доме на Морской. Жил он большим барином. Стриг купоны и получал арендную плату с жителей Бердичева.

Редко, очень редко Набоков давал обед для друзей. Приглашались только виднейшие сотрудники «Речи». Обеды были тонкие, придворные. Повар Набокова славился во всем Петербурге. <…> Набоков отбил повара у старой государыни. Повторяю: не ручаюсь за это. Однако за то, что повар Набокова был одним из лучших в столице, я ручаюсь вполне.

<…> Умер Набоков от белогвардейской пули. «Своя своих не познаша…»[721] (С. 179).

(Едва ли аллегорические приемы и терминология популярных шахматных фельетонов д’Ора попали в поле зрения сына политика, Владимира Набокова, но имя их циничного автора и клеветника ему должно было быть известно из публикаций в «Руле» и могло ассоциироваться с английским «dor» — жук-навозник.)

В первой половине 1920-х годов д’Ор писал фельетоны против эсеров и либеральной интеллигенции. Специализировался он также на антирелизиозной пропаганде, прославлении советских строек и карательной системы. Но сам угодил в 1924 году под суд по громкому делу о петербургских тайных притонах, рассчитанных на «клиентов с садо-мазохистскими наклонностями для образованной публики» (среди посетителей были врач, арендатор красочного завода, владелец технической конторой, заведующий пивной, пианист, артист, юрист и Оршер)[722]. Процесс о «ленинградских маркизах де-Сад», обнаживших «истинное лицо и истинные занятия буржуазной интеллигенции», вызвал общественный ажиотаж: «Публика хлынула на Фонтанку. С утра здание Губсуда напоминает осажденную крепость. Атакующая здание публика лагерем расположилась вдоль по Фонтанке. Весь цвет обывательщины налицо. 80 % женщин»[723].

Судом было установлено, что Оршер с двумя другими образованными подельниками «считались в притоне своими людьми и являлись наиболее желательными посетителями по своим денежным ресурсам»[724]. Как «представителя морально разложившейся интеллигенции, как лицо чуждое к современности и потому социально опасное» фельетониста приговорили по 49-й статье УК РСФСР (о мерах социальной защиты) к высылке из Ленинграда (хозяйку одного из «салонов» Адель Тростянскую — супругу известного артиста Большого драматического театра Дмитрия Голубинского, — приговорили к пятилетнему заключению, а проходивших по тому же делу двух женщин-подсудимых — к принудительному лечению от сифилиса[725]).

С помощью своих партийных связей Оршеру удалось добиться отмены приговора и восстановления прописки в Ленинграде (Правда. 1924. 25 ноября). В дневнике К. И. Чуковского рассказывается анекдот о том, как «обвиненный в садизме и разврате» Ольдор явился к сестре В. И. Ленина, М. И. Ульяновой, и признался ей, что про него говорят, будто он «ходил в дом свиданий». Ульянова пришла в ужас: «Тов. Оршер, мы вам доверяли, а вы ходили на свидания с эс-эрами и меньшевиками! Стыдитесь!» «Так до конца и не поняла, — съехидничал Чуковский, — что такое дом свиданий!»[726] (Действительно, в большевистском лексиконе это выражение было метафорой идеологического «совета нечестивых» — места сходки врагов и «политических проституток»: «Не позволяйте проституткам освобожденчества, кадетам и прочим думцам говорить о революции» [Ленин 1905; опубл. 1926]; «Зимний дворец, этот политический дом свиданий, полон гостей. Кого только нет здесь? Московские корниловцы и питерские савинковцы, корниловский министр Набоков и герой разоружения Церетели, <…> представители партии политических дезертиров (кадеты!)» и т. п. [Сталин 1917; «На путях к Октябрю», 1925]; «Лига наций при нынешних условиях есть „дом свиданий“ для империалистических заправил, обделывающих свои дела за кулисами» [Сталин 1927].)

Иную версию спасения Оршера назвал корреспондент берлинского «Руля»: «…его коммунистические заслуги были так велики, а влияние его приятеля и собутыльника Гришки Зиновьева так могущественно <…>. Одним словом, [решили] признать девицей» (Руль. 16 ноября 1924).

Впрочем, оправдательный (на формальном основании) вердикт был опротестован председателем Верховного Суда РСФСР в ноябре 1924 года и в итоге отменен. Оршеру было вновь воспрещено два года проживать в городах Ленинграде и Москве, а также в губерниях Ленинградской и Московской[727].

Куда Оршер уехал (если уехал), мы не знаем, но уже с середины августа 1925 года в «Гудке» начинают выходить фельетоны под именем «Н. Перекатов», автор которых выступает как борец с империалистической политикой Англии, «религиозной вонью» высланной на Запад «головки русской интеллигенции» («Ослы господа нашего Иисуса Христа» [Гудок. 1925. 11 сентября]), ярый сторонник эмансипации женщин в СССР («Где „женщина-раба“?…Теперь женщина наравне с мужчинами правит страной» [Гудок. 1927. 18 октября]), критик религиозного закабаления прекрасного пола («Исчезнет „порабощение небесное“, исчезнет и „порабощение земное“ во всех его видах и родах» [Гудок. 1928. 11 января]) и бич растленных хулиганов-комсомольцев. В фельетоне «Чубаров переулок. (Дело 26 насильников)» [Гудок. 1926. 14 декабря] Перекатов-Оршер со знанием вопроса описывает злачное место города: «Когда-то, до революции, в нем был центр торговли женским телом. Весь почти переулок был занят домами терпимости. Тут шло пьяное хулиганство от раннего вечера до позднего утра <…>. После революции дома терпимости закрыли. Переулок, как уже сказали выше, затих, — впрочем, только днем. Ночью там насиловали. Любимым местом для этого был сад Сан-Галли. <…> Туда по ночам завлекались проститутки. Их насиловали, избивали, ограбляли и выбрасывали на улицу». Сложно отделаться от впечатления, что политически выверенное осуждение хулиганов-чубаровцев Оршером вуалирует его садо-мазохистские наклонности: «Не успела девушка опомниться, как она уже была в саду Сан-Галли с завязанным грязной тряпкой ртом. Вокруг нее было человек 30. <…> Не хочется и не нужно описывать того, что было. <…> Несчастную отпустили только в 3 часа утра. Когда она теряла сознание, ее приводили в чувство так: били в бок, рвали волосы, волочили за ноги по саду» и т. д.[728]

Анекдоты об Оршере (часто с явным «розановским» антисемитским духом[729]) были хорошо известны современникам по обе стороны советской границы и складывались в целый цикл случаев из жизни беспринципного пройдохи. В октябре 1924 года парижская газета «Последние новости» рассказала, что еще до притонного дела он попал в другую, тоже неприятную историю:

Наскучив советским обществом и накопив изрядную сумму денег, О. Л. д’Ор решил бросить большевиков, поглядеть на Европу и себя показать. Превратив деньги в бриллианты и зашив их в жилет, Оршер подрядил извозчика к финляндской границе, предполагая оттуда тихо и незаметно, при помощи контрабандистов, пробраться к финнам. Все предусмотрел О. Л. д’Ор, пустячок погубил его.

Проведя ночь за картами в клубе, Оршер, разморенный теплым летним воздухом, крепко заснул, сидя на извозчике. Проснулся он уже в пограничном ГПУ. Жилет был по-прежнему на нем, но бриллиантов, увы, уже не было. Из Белоострова Оршера доставили на Гороховую. Бриллиантов ему не вернули, но на свободу выпустили, заметив напоследок: «Если захотите в другой раз уехать, помните, что нужно раньше попрощаться. Того требует приличие»[730].

Неизвестно, слышали ли Ильф и Петров этот рассказ о неудачном переходе границы уставшим от советской власти циником (чей «одеколонный» французский псевдоним означает «золотой») с зашитыми в жилет бриллиантами, но соблазнительно предположить, что этот анекдот мог послужить одним из источников финального приключения Остапа в «Золотом теленке». (Напомним, что перед неудачным переходом румынской границы Остап прощается «с отечеством по форме номер пять»: «— Все надо делать по форме. Форма номер пять — прощание с родиной. Ну что ж, адье, великая страна» [ЗТ, c. 378]).

В конце 1920-х — середине 1930-х годов Оршер продолжает публиковать политические фельетоны, сатиры и романы-воспоминания, в которых высмеивает гнилых интеллигентов, эмигрантов и предателей-«сменовеховщиков», устроивших «в нужных учреждениях» «клопиные гнезда», лорда Чемберлена, Пуанкаре, мещан, верующих всех религий и (новая тема) сионистовдельцов (незаконченный роман «Яков Маркович Меламедов», 1935–1936). В середине августа 1930 года Горький спрашивал у И. А. Груздева о книге воспоминаний «Литературный путь дореволюционного журналиста», подписанной псевдонимом Оршера «Старый журналист»: «Кто это „Старый журналист“, книга коего издана Гизом? Ужасно неряшливая, бездарная и грязноватая книга!» «Совершенно разделяю Ваше мнение о нечистоплотно-кокетливой книге „Старого журналиста“, — отвечал Груздев. — Кто автор, мне не удалось узнать, книга печаталась в Москве, а не здесь <…> Здесь мог бы, вероятно, сказать Чуковский, но он в Крыму, Клейнборт не знает (а м. б., не хочет говорить, потому что и над ним (над внешностью) издевается автор). Но с такого автора что взять?»[731] Оршер исчез из публичного поля в 1937 году. Умер во время блокады Лениграда в 1942-м. Вообще интересно заметить, что творческая судьба этого патриарха российской сатиры и слуги всех господ хорошо иллюстрирует морально-политическую эволюцию российской фельетонной журналистики в 1900–1930-е годы.

Вот такой «нечистоплотно-кокетливый» «литературный клоп» и веселый идеологический перекати-поле и попал на оранжевом дирижабле в воображаемую шахматную Новую Москву (то есть старые Васюки) в романе «Двенадцать стульев», фиксирующем (и пародирующем!) тотальную политическую символизацию шахмат в эпоху «шахматной горячки» Н. Крыленко. Впрочем, в отдельном издании романа этот эпизод был вычеркнут соавторами (может быть, сброшен как лишний балласт для сохранения легкости повествования, а может быть, был пожертвован по каким-то не известным нам тактическим или политическим соображениям).

* * *

«Дорогой Виктор, — написал мне российский коллега, ознакомившийся с текстом этой статьи. — Читать было интересно, познавательно и грустно: в тихое забытье отправляется большой советский роман, из него выплывает дирижабль, на котором летит давно забытый персонаж, которого как будто извлекли из небытия — но только чтобы еще раз помахать ему ручкой… „Двенадцать стульев“ (как и „Золотой теленок“), как мне кажется, не пережили испытание временем — ни их, ни фильмы по ним никто из молодых не знает». Жалко, если это так, но я верю, что дело помощи утопающим авторам и героям — дело рук амбициозных и увлеченных комментаторов, находящих иголки в стогах давно скошенного исторического сена. Такая у меня, как говорил мнимый гроссмейстер Бендер, цитируя великого шахматиста и теоретика гипермодернистской шахматной школы Савелия Тартаковера, «quasi una fantasia».