— Да. Она всегда говорила, что вяжет, чтобы не прибить дедушку, так она держит руки занятыми. А потом доставала чемодан, а внутри — как думаешь, сколько…
— Как минимум двести…
— Если не больше! Шестьдесят лет терпения.
— Не стой как неприкаянная, — говорит мама и подает мне несколько пустых тарелок.
Несу их в гостиную. Дедушка лежит у себя в комнате, он поклялся, что не доживет до завтрашнего утра. Дяди снова нет дома.
Продолжаю разгребать шкафы. Нахожу электроприборы, старые, сделанные в СССР, с вилками, которые уже некуда подключать: они не подходят к розеткам. Коробки целые, все детали — блестящие, их никогда не использовали. В полке с приправами я нахожу крахмал 2002 года, двадцать три пакетика цветной кондитерской посыпки — открываю один пакетик, все уже превратилось в пыль, — банку с чабером, в которой живет моль, и шоколадку с давно истекшим сроком годности. Далее следуют два или три совершенно новых сервиза, одна треснутая супница — потом мы достаем вторую, нетронутую, — три огромных пластиковых мешка с крышками для банок, полиэтиленовый пакет с проволочками, которыми запечатывают пакеты с хлебом, рваная коробка со всевозможными пластиковыми вилками, ложками и ножами, трубочками и палочками для еды. В спальне мама находит пакеты с простынями, с которых даже не сняли этикетки: 1988 год, 100 % хлопок, произведено в СССР. Из глубины мы достаем три коробки нетронутых носовых платков, которыми всегда пользуется дедушка, и мама выбрасывает все его старые. Бабушкины шкафы полны непрожитой жизни, которую кто-то где-то оставлял, а она собирала, не зная, когда эта жизнь снова будет. Мама из кухни зовет меня, я вытираю слезы и иду.
— Дядя дома?
— Нет.
— Ты доделаешь тут? Мне надо позвонить в ритуальную службу, я обещала. Деду слова нельзя сказать, он только ворчит и плачет. Выйду на улицу, чтобы поговорить спокойно.
Я киваю.
— Мам! — кричу я. Мне показалось, что она уже вышла, но она возвращается.
— Что такое?
Если бы я только могла вырасти поскорее, чтобы понять.
Прости, что со мной было так трудно.
Прости, что у тебя родилась дочь, а не сын.
— Яна?
— Ничего. Я рада тебя видеть.
Она подходит, обнимает меня и гладит меня по волосам.
— Не знаю, что бы я делала, если бы ты не приехала.
Выждав, пока духовка чуть остынет, достаю тыквенный пирог. Несу его в зал. Дедушка смотрит новости поверх очков, перед ним раскрытая газета. Какая-то местная передача, показывают горящие поля.
— Посмотри, пустошь кругом, — он показывает на экран, шепелявя: снял свои зубы. — Все развалили, уроды, мать их за ногу.
— В Америке тоже в деревнях и маленьких поселках нет людей, дедушка. Люди уезжают в города, — я пожимаю плечами, будто извиняясь. — Такие дела.
Он смотрит на меня. Затем машет рукой.
— Много ты понимаешь, соплячка.
Надевает очки и утыкается в газету, довольно хмыкает и что-то обводит ручкой. Вся страница в таких кругах. Он протягивает ко мне руку и тыкает в плечо своим толстым пальцем.
— Послушай, вот как будет, я думаю!
Оставляю его читать городскую поэзию некрологов. На фоне заходящего солнца кружит стая ворон. Ее тоненькая спираль разрастается, черное облако захватывает небо и летит на север к Дунаю.
день
Я помогаю маме с багажом. Мой рейс через несколько часов после маминого, мне придется послоняться по аэропорту, но я не против. Бессмысленность повседневной жизни: покупки, невкусная еда, глупые разговоры — все это успокаивает меня, дает понять, что мир все еще здесь.
Мы разговариваем, шутим, я смиренно выслушиваю непрошеные советы и распоряжения, которые она дает мне, прежде чем пойти на посадку. Я не буду делать почти ничего из того, о чем она мне говорит. Наконец я крепко обнимаю ее и долго держу в объятиях.
— Буду по тебе скучать, — говорю я.
— Я тебя тоже люблю, — отвечает она торопливо, ее взгляд уже нервно блуждает по аэропорту, ей страшно, что она опоздает на самолет или сядет не на тот рейс.
— Береги себя, — добавляю я.
— Удачи с учебой. Расскажи потом, как там. Давай! — она машет рукой.
Я наблюдаю, как она едет по эскалатору, оборачивается и посылает воздушный поцелуй. Сквозь стеклянную крышу аэропорта светит мягкий осенний свет, я сажусь в солнечное пятно и слушаю шум аэропорта. Вылетающие отрываются от хищных рук, которые остаются вытянутыми за спиной на секунду дольше, чем бывает при счастливой разлуке; на другом конце зала встречающие в нервном ожидании постукивают ногами по полу.
— Заканчивается посадка на рейс SJE1583 в Лондон, аэропорт Хитроу, — звучит металлический голос.
Я — истории всех этих женщин и ни одной из них.
Последняя нить между прошлым моей бабушки и будущим моей дочери.
Я поколение, которое разрывается между вчерашним днем и завтрашним.
Как мне рассказать саму себя?
Самолет отрывается от земли, мое сердце на секунду падает в желудок, а затем снова возвращается на место. Октябрь взрывается последним закатом, и я вижу город, который может быть Софией или Берлином, Парижем, Нью-Йорком, Калькуттой, Шанхаем — грязный, жаркий и переполненный людьми, которые ходят в одни и те же магазины, смотрят одни и те же фильмы; людьми, которые смеются, любят и расстаются, людьми жестокими и добрыми, сбитыми с толку в своем вечном бегстве. Самолет набирает высоту, сеть огней исчезает и уступает место непроглядной тьме под красным небом.
— Домой летите? — спрашивает меня молодой мужчина на соседнем кресле.
Поколебавшись мгновение, я улыбаюсь:
— Да.
София, Париж и Амстердам январь 2019 — сентябрь 2020 года
Никакая книга на самом деле не принадлежит своему автору, или если принадлежит, то ненадолго.
Сам автор в долгу перед людьми, из которых он сделан и с которыми делится своими историями. Я благодарю их, и эта книга о них:
О Стивене, который для меня всё.
О моей семье дома, в Болгарии и в Штатах.
О семье, которую я выбрала, — это Энн, Божана, Веси и Эмо, Виктория, Йоанна, Кэт, Марина и Ники, Румен, Цвета.
Спасибо всем, кто заботился об этой книге, пока она не выросла:
Боряне и Дидье Орлан, которые не оставили меня одну в трудную минуту;
издательству «Жанет 45», которое нас приютило, — мы дома.
Роман «Сделаны из вины» родился из кокона повествования в весенний апрельский полдень 2019 года в Цюрихе, за что я благодарю Ину Кынчеву, Элицу Христову и фонд «Культурные перспективы», которым я обязана встрече с Георгием Господиновым. Спасибо фонду Елизаветы Костовой за поддержку на Созопольских семинарах.
Георгию — за свободу, терпение, честность; за то, что увидел книгу первым. За слова, которые держали меня на плаву в самые одинокие моменты написания романа.
Теперь эта книга твоя, читатель, и я смиренно благодарю тебя за доверие и время.
Надеюсь, я заслужу их снова.