Девушка пытается встать. Лили начинает говорить по-немецки, останавливает себя и переходит на болгарский:

— Не вставайте, пожалуйста. Вы еще очень слабы, вам нужно отдыхать. Как вас зовут?.. — Она смотрит в карту. — Саня! Саня, все в порядке, вы понимаете? Вы в надежных руках.

— Izgubit ću posao ako nisam tamo, — хрипло говорит девушка и хватает Лили за рукав. — Molim!

— Молим, тамо… О чем ты просишь? Тебе куда-то срочно надо?

Девушка кивает, на лоб ей выбивается мокрая от пота прядь волос. Она хочет убрать ее с лица и морщится, чувствуя в вене катетер.

— Саня, откуда ты? Как ты сюда попала? Сюда, сюда… — Лили показывает пальцем на землю, затем разводит руками, чтобы показать вопрос.

— Beelitzer Spargel, Beelitzer Spargel, Beelitzer Spargel… — повторяет девушка на плохом немецком.

— Фрау доктор?

— Что, Хелене? — говорит она, сердясь, что ничего не может понять.

— Можно вас на минутку?

Белокурая медсестра выводит ее из палаты и закрывает за собой дверь.

— Мы думаем, что она сезонный работник.

— Так она здесь работает? Если есть другие документы, дайте мне посмотреть, может, там есть контакты близких, я свяжусь с коллегами, если…

Хелене качает головой.

— Фрау доктор, документов нет.

— Как так нет документов?

— В Белице выращивают клубнику и спаржу. Фермеры часто нанимают ва… иностранцев, которые работают летом. Часто без…

— Без чего, Хелене?

— Без документов. Они же из Европы, привезти их легко, а страховку им не оплачивают, это дешевле… Они не понимают по-немецки, бедняги, к нам и раньше такие попадали, мы их лечили, но кто-нибудь нам помогал с ними договориться.

— Что значит договориться?

— Мы их лечим, а потом отправляем назад. Чаще всего они долго не пили воду или много работали на солнце. Вот и бывает, что их привозят сюда. Иногда они сами оплачивают расхо…

— Как же вы их отправляете назад, Хелене? Куда отправляете?

— Не отправляем, я неправильно сказала, мы их отпускаем. Иначе много бюрократии, разбирательств, разговоров с полицией. Они потом сами…

— Так не пойдет, — говорит Лили.

Медсестра смущается.

— Что значит — они не пили воду или много работали на солнце, Хелене? Вы когда-нибудь работали на солнце столько, что теряли сознание?

Не дожидаясь ответа, она возвращается в палату.

— Саня! Саня, тебе есть кому позвонить и сказать, что ты здесь? Близкие, родственники. — Она показывает на девушку, затем на себя, делает жест, как будто держит ребенка, а затем прикладывает к уху воображаемый телефон.

— Jesam li trudna? — Глаза девушки наполняются слезами, и она начинает голосить. — Joooj!

— Нет, нет, нет, нет, Саня, Саня! Стой, стой! Твоя мама, не ты будешь мамой! Твоя мама! Твоя!

— Moja majka? — Саня смотрит сквозь слезы. — Nema šanse. Ne, ne, ne!

— Ты не хочешь, чтобы я позвонила твоей маме? — Девушка качает головой.

— Саня, а чего ты хочешь?

— Želim se vratiti na posao. Kad se mogu vratiti na posao?

— Я не понимаю тебя. Что ты жалеешь? Дверь? — Она указывает на дверь, девушка кивает. — Я не понимаю, Саня. Что тебе нужно от двери?

Девушка поднимает ладонь параллельно телу, сжимает ее в кулак, как будто что-то срывает. Повторяет то же движение несколько раз, затем проводит тыльной стороной руки по лбу.

— Kad se mogu vratiti na posao?

Хелене возвращается в палату.

— Я думаю, она спрашивает, когда сможет вернуться на работу, — говорит ей Лили, а затем переводит ответ Хелене на болгарский. — Пять дней минимум, Саня. Тебе нужно отдохнуть и восстановиться…

— Pet dana? Pet dana? — Лили кивает. — Nemoguće. Pronaći će nekoga drugog. Moram se vratiti!

Она снова пытается встать, но у нее не получается. Ее лицо искажается от спазма, и ее рвет прямо на одеяло. Хелене нажимает на кнопку, мгновенно приходит одна из младших медсестер.

— Хелене, какой протокол?

— Можно позвонить в полицию…

— Nemojte policija! Nemojte policija! — девушка уже не шепчет, а скулит. — Molim vas! Molim!

— Ладно, ладно, не будем! — Лили кладет ладонь на ее руку. — Спокойно. Спокойно.

Спрашивает Хелене по-немецки:

— Если приедет… что будет?

— Скорее всего, ее оштрафуют, будут судить и отправят туда, откуда она приехала.

— А работодателя не оштрафуют?

— Если найдут, — пожимает плечами медсестра. — Зависит от того, что он скажет. Может сказать, что она его обманула, показала поддельные документы, угрожала ему, если он ее выдаст… Фрау доктор… Это все известно, не вчера началось. На мой взгляд, вы уж простите меня, но это не ваше дело.

— Rekao mi je da ako kažem nekome, tužit će me. Molim vas, doktore, pustite me. Pusti me, molim te, — все еще скулит девушка.

Должно быть, она немного старше ее дочери — лет девятнадцать-двадцать. Она снова смотрит в паспорт — еще нет девятнадцати. Садится радом с девушкой, убирает волосы у нее с лица, гладит ее. Она позволяет, прикрывает глаза.

Лили вспоминает, как лежала с Яной в больнице Пирогова в Софии, когда ту положили с аппендицитом. Ей, как коллеге, разрешили спать с девочкой в палате. В первую ночь она проснулась и увидела, как по лбу ребенка ползали тараканы. Сначала она решила, что ей это снится. Потом огляделась и увидела, что они ползают по всем детям, по раковине, по открытым пачкам печенья «Завтрак», по ободкам пластиковых стаканчиков, в которых до половины налит сок. От отчаяния она кричала на медсестер, прекрасно осознавая, что они так же беспомощны, как и она сама. Мало было наглого пренебрежения к маленькому человеку, так потребовалось еще его и унизить, раздавить, превратить в еду для тараканов.

Ей хотелось плакать от злости. Почему теперь, держа за руку этого чужого ребенка, она снова чувствует эту беспомощность? Почему чувствует себя загнанной в тот же угол?

— Саня… — начинает Лили. — Мы тебя отпустим, Саня. Обещай мне… — Абсурдность слов оседает тяжестью в горле. — Обещай, что будешь пить воду…

— Ja ču piti vodu.

— …обещай мне, что будешь кушать, прятаться в тени в жару, носить шляпу и наносить крем от солнца…

— Neće nas više natjerati da radimo toliko naporno.

— …пообещай подумать, правильно ли то, что ты делаешь, не только для тебя, но и для твоей семьи. Никакие деньги не стоят того, что с тобой случилось.

Девушка кивает.

— Но тебе все равно придется остаться на пять дней. Ты хочешь кому-нибудь позвонить?

Она изображает телефон большим пальцем и мизинцем и подносит его к уху. Девушка снова кивает. Лили смотрит на медсестру, та выходит, чтобы принести больничный телефон.

В эти пять дней она приходит, даже если не ее смена. Она рада, что в сентиментальном порыве взяла из дома «Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями», первую книгу, которую прочитала Яне. Читает книгу вслух, а девушка смотрит в окно, на экран работающего без звука телевизора и наконец засыпает.

На шестой день заглядывает узнать, все ли в порядке, но койка девушки пуста, простыни ослепительно-белые, приборы простерилизованы.

— Приехала та же машина и забрала ее, — услышала она голос Хелене за спиной. — Я видела из окна, как она садится.

Наконец-то она смогла отправить денежный перевод. Вечером звонит матери.

— Оценки стали получше, у нее все хорошо, детка, — сообщает Ева дочери.

Они разговаривают почти каждый день.

— Я беспокоюсь, как она будет жить одна. Не знаю, как она тратит деньги, с кем встречается, что делает. Мне бы хотелось, чтобы ты оставалась с ней.

— Не могу ее опекать. Да мы теперь и не очень ладим, она уже взрослая, молодая девушка, а я старая… У меня тут свои заботы: огород, животинки, твой отец… У нас разные взгляды, и я это приняла. Не водить же ее все время на коротком поводке.

— Ей шестнадцать лет, какие взгляды, что она понимает?

— Ты в шестнадцать лет жила одна в Михайловграде. А уехала в четырнадцать.

— Это другое.

— Тебе надо побороть эту манию все контролировать. В этом ты похожа на отца.

— Мама, пожалуйста.

— Послушай меня хотя бы на этот раз. Перестань…

— Ты ходишь на родительские собрания? Общаешься с их классной?

— Оценки отличные, кроме математики, как и всегда было…

— Не верю.

— Я передаю тебе то, что мне сказали и что вижу. А еще встретила маму Диди, — говорит мать.

— И?

— Она спросила, как Лилия могла уехать и оставить здесь ребенка.

Молчание.

— И что ты ей сказала?

Мать вздыхает.

— Ответила: да вот так. Что еще было говорить?

— Мама…

— Ты не беспокойся, трудись, с ребенком все будет в порядке. Я каждый вечер перед сном молюсь Боженьке — один раз за тебя, один раз за твоего брата, один раз за Яну. Думаешь, мне не больно, что вы все далеко от меня? Брат твой в Англии, ты в Германии… не дай бог с нами что-то случится…

— Ничего не случится, мама.

— …но я терплю, детка. Что делать, если жизнь так сложилась?

— Ничего.

— Вот именно. Ты терпишь и идешь дальше. А люди пусть болтают — они все равно будут болтать.

Лили молчит.

— Лили, детка, может, приедешь к нам на какой-нибудь праздник? Отец твой тоже очень ждет, сколько времени прошло с тех пор, как тебя не было дома, задолго до того, как ты уехала…

— Работать здесь тяжело, мама. Я посылаю вам деньги, а остальное откладываю на квартиру и на черный день. Посмотрим.

— Хорошо, детка.

— Посмотрим. Обещаю.

Ева

Несколько дней у нее болела нога, с каждым днем как будто чуть сильнее. По утрам немеет, деревенеет, просто никакая. Только расходишься — уже и стемнеет.

— Стукнулась, наверное, кто его знает. Пройдет, — говорит она по телефону дочери. Она не любит грузить детей. Только с Яной может говорить о самом плохом, о том, что больше всего ее тяготит. Но Яна звонит редко — злиться тут не на что, она молодая, у нее своя жизнь.

Игнат сидит на диване и разгадывает кроссворд, по телевизору в который раз идут новости. Ей надоедает слушать целый день одно и то же. Стоит ли каждую трагедию повторять по сто раз. Что, эти телевизионщики мало зарабатывают на чужом горе? Она просит мужа переключить канал.

— А, что? — он поднимает глаза от газеты. Совсем уже не слышит, и зачем Лилия купила ему этот слуховой аппарат, он его ни разу не надел.

Переключи канал, говорю, мы это уже слышали, повторяет она. Чего он ведет себя как чудной?

Игнат резко поворачивается к ней.

— Ева, что ты сказала?

Переключи канал! — кричит она.

Он отбрасывает газету, берет ее за плечи, глядит на нее, смотрит пристально на левую сторону.

— Ева, ты меня понимаешь?

Пусти меня, что с тобой такое?

— Ева, ты понимаешь, что я тебе говорю?

Понимаю! — кивает она.

Почему у нее кружится голова?

— Сиди здесь, Ева. Сиди здесь.

Что ты делаешь? Что с тобой?

— Я не понимаю, что ты говоришь, не понимаю твои слова. Ты произносишь не слова, а что-то другое.

Как так? Что значит «другое»?

Она хочет встать, но не может. Ее тело по-прежнему остается на диване. Напрячь мышцы, оттолкнуться рукой от подлокотника, встать на ноги — все это происходит только в ее голове.

Игнат… пытается сказать она, но теперь и рот ее не слушается. Он уже встал и звонит по телефону. По комнате кружатся фиолетовые пятна.

— Спокойно, Ева, спокойно, спокойно, не бойся. — Старик начинает плакать.

Она сердится на него — сколько ему лет, старый уже, чего он всегда плачет?

— Алло, скорее скорую, у бабульки моей… — Это последнее, что она слышит, прежде чем мир исчезнет совсем.

18.

Как-то получается, что наши родители переносятся в наши телефоны. Там мы держим их на безопасном расстоянии. Может, это и есть тюрьма, на которую мы их осудили за все ошибки.

Я ожидала одного из трех бессмысленных вопросов:

«Чем занимаешься?» (тем же, чем и вчера)

«Как дела?» (если я правда скажу тебе, ты не поймешь)

«Все в порядке у тебя?» (если бы не было, ты бы уже знала)

Вместо этого я вижу простое:

У бабушки инсульт. Подумай, может, тебе стоит вернуться домой. У меня уже есть билет.

Мама не была в родном городе уже больше десяти лет. На этот раз дело серьезное.

— Хорошо, что ты едешь, — говорит Норма. Мы в последний раз встречаемся в ресторане, прежде чем я полечу обратно в Болгарию.

— Хм, — мычит Альмандетто, — все равно к ней придерутся.

— Ты о чем? — спрашиваю я.

— Ни о чем.

— Скажи уж.

— Он не хочет тебя обидеть. Просто волнуется.

— Из-за чего волноваться?

— Ну, из-за… президента.

— Ты что, думаешь, что Дэн и Кобб так просто отдадут своих людей? А работать кто будет?

Английский язык Нормы спотыкается об испанский. Результат почти всегда в настоящем времени, единственном числе, мозаике акцентов и слов.

— Ох, cariño mío, о тебе думают то же, что и обо мне… Ты даже похожа на нашу девочку. Только немного белее. Если американцам не говорить, они и не поймут, откуда ты. Будут видеть в тебе только одно… есть поговорка, знаешь? Pajaro de mal aguero.

Я качаю головой, не могу расшифровать. Достаю телефон, Гугл-переводчик выплевывает:

Птицы, несущие дурные предзнаменования.

— Не знаю. Я больше ничего не знаю, — продолжает она.

— Никто вас не тронет, Норма. Вот увидишь. Как говорит Тим, в Америке всегда побеждает прибыль.

— Счастливого пути, передавай привет бабушке, — отвечает она.

— Передам.

…

— Откуда летите? Вопрос перебивает монотонный гул самолета.

Я неохотно открываю глаза. Женщина на сиденье справа наклонилась, чтобы меня видеть.