На лестнице одного из домов сидит на корточках ребенок в оранжевой футболке. Словно ищет что-то под ногами.

— Дома она восстановилась, потом вернулась на работу, переехала к себе в квартиру, она тогда жила со своим парнем. Через несколько месяцев мы узнали, что они расстались, но не придали значения, не спросили почему. Такое случается, это не наше дело.

Мы едем мимо закрытых гаражей. Перед некоторыми лежат груды мусора и сухих листьев. Заходящее солнце золотит воздух.

— Постепенно Сара перестала звонить. Она больше говорила с матерью, и моя жена мне жаловалась на нее. Я не обращал внимания, говорил ей, что дочь уже взрослая девушка, у нее есть работа, может, встречается с кем-то другим, не будет же она отчитываться нам каждый день. Однажды моя жена не выдержала и поехала к ней. Вернулась после полуночи.

Тим поворачивает направо, затем налево — новый лабиринт.

— Квартира Сары почти пуста, рассказала она, а Сара очень похудела. Я заволновался, но не слишком. Успокоил себя, что Сью преувеличивает. Не знаю, было ли с тобой такое; если нет, то наверняка когда-нибудь случится: иногда правда настолько тяжела, что мы придумываем другую. Я поехал к ней сам, увидел то же, что и жена, поговорил с Сарой и наперекор жене решил поверить дочери. Что она устает на работе, что увлеклась идеей жизни с минимумом вещей, типа того. Она попросила у меня денег. Я ответил: если что, пусть звонит мне. И уехал. Хочется думать, что я поступил так потому, что доверял ей и всё прочее, но на самом деле мне просто было страшно смотреть на нее.

Мы проезжаем очередной перекресток, продуктовый магазин «У Мартинеза». Пейзаж размывается, каждая улица теперь похожа на предыдущую, каждый дом идентичен следующему.

— Потом она снова стала нам звонить, но теперь больше мне. Она быстро спрашивала, как у нас дела, что нового, и просила у нас денег. Потом ушла с работы. Говорила, что у нее какие-то проблемы с коллегами, ей хочется найти что-то другое, некомфортно в этой компании. А еще — что ей нужно время разобраться, чем заниматься дальше. Каждый раз Сью приглашала ее пожить у нас, пока все не наладится. Она отказывалась, уверяла, что не желает быть нам обузой, что ей надо всего сто баксов, чтобы протянуть неделю. Сью стала умолять меня поговорить с Сарой, не давать ей деньги просто так, но мы всегда считали, что надо помогать детям, так что я отказывался. Сью начала записывать звонки и рядом — сколько денег мы дали. Я узнал об этом позже и очень разозлился. Сказал ей… — его голос дрожит, и он делает резкий вдох, — сказал, что она предает доверие нашего единственного ребенка.

— Тим… — Мне кажется, я должна что-то сказать. Как надо слушать подобные истории?

Тим машет рукой.

— Впервые нам позвонили из больницы через полтора года после этой ссоры.

Мы припарковались между ржавым пикапом и переполненным мусорным баком. Тим не выключает двигатель, чтобы работал кондиционер, но я все равно чувствую, как жарко на улице.

— Передозировка. К счастью, парамедики приехали вовремя. — Тим заламывает пальцы. — У Сары больше не было ни страховки, ничего. Соответственно, огромные счета. Мы заплатили без вопросов. Затем Сью пошла к ней в палату, а я остался снаружи. Почти не разбирал, что говорит мне врач. Уловил только, что после перелома ее подсадили на оксикодон. Она принимала его еще долго после выздоровления, но, поскольку доступ к нему ограничивают, «такие люди, как Сара» — так он сказал — переходят на более дешевые варианты: героин, фентанил. «Такие люди, как Сара». Что вы имеете в виду — «как Сара», спросил я, он промямлил что-то в ответ, мол, успокойтесь, сэр. И я всего лишь сказал, что такие, как он, довели моего ребенка до ручки, пусть теперь все исправляют… — Не могу себе представить Тима, который грубит. — У меня аж пелена спала с глаз. Не помню, как вышел, помню только, что Сью отвезла меня домой и мы всю дорогу ехали молча.

Сью сказала, что Сару нужно лечить. Нет, сказал я жене, нечего слушать шарлатанов, которым только дай что-нибудь втюхать и сгрести денег. Можешь ли ты поверить, сказал я, что наша дочь… наркоманка, вот… — Он пытается улыбнуться, но получается гримаса. — Мне и сейчас трудно выговорить… Ведь это те же самые люди, что и прописали Саре гребаные таблетки, говорил я, и ты готова повестись на новую болтовню о лечении? В итоге мы забрали Сару домой. Она пообещала, что поправится, только чтобы мы ее никуда не отправляли. Сью перестала со мной разговаривать, только накрывала на стол и заправляла кровати. Сара начала понемногу приходить в себя, выбиралась из дома, уверяла меня, что на собеседования. Однажды Сью поинтересовалась, куда делись ее золотые серьги, я не обратил на это внимания, у нее всегда что-то терялось. Она ничего не сказала, но так посмотрела на меня… У нас участились ссоры — такие, из которых нет выхода, когда каждый стоит на своем, и со временем из-за этих разногласий вы начинаете друг друга ненавидеть. Но потом стали пропадать и другие вещи. Я по-прежнему упрямился, но в конце концов сломался, и мы со Сью решили поговорить с Сарой. Она была в ярости. Сказала, что не может поверить, как ее собственные родители обвиняют ее в краже, что мы всю жизнь заставляли ее чувствовать себя виноватой, что она больше не может так жить. На следующий день она съехала, ничего не сказав нам. Сью стала посещать группу «таких родителей, как мы», предлагала и мне, но меня тошнило от одних только рассказов. Через две недели Сара мне позвонила и попросила денег, попросила также не говорить матери. Я дал. Вот только у нас счет был общий, и Сью узнала об этом. Однажды утром я проснулся, а ее не оказалось: она от меня уехала.

Тим сглатывает слюну. Я решаюсь взглянуть на него и вижу, что он плачет. Снова смотрю на приборную панель. Зачем он мне все это рассказывает?

— «Я не могу больше быть твоим врагом, не могу больше смотреть, как ты убиваешь нашего ребенка», — написала она мне. Через месяц или два Сару нашли в этом доме, рядом с мусоркой — вон там. И все. Больше я не буду тебя грузить.

Некоторое время мы молчим, Тим дышит тяжелее обычного, а я смотрю на контейнер в зеркало заднего вида. Один голубь пытается залезть на другого, из переполненной мусорки выпадает несколько пакетов. Я представляю Сару похожей на ту девушку с перекрестка, только с ясно-голубыми глазами Тима, стеклянно смотрящими в пустоту. Тим говорит:

— Я знаю, что наверняка испортил тебе поездку в Филадельфию…

— Не испортил.

— …но я рассказал тебе, потому что… ты мне ее напоминаешь. Мне кажется, любая девушка будет чем-то мне ее напоминать. Таков мой пунктик. Но больше всего я хочу сказать тебе вот что. Ты не поймешь, пока не испытаешь сама. Извини за банальность и глупость, но это так: каждый делает все, что может. Как родители, стараемся дать вам лучшее. Поверь мне. Но поскольку мы все люди, этого редко бывает достаточно, как я не дал достаточно… Саре. Не дал. Потому что… Джейн, как бы мне ни было больно после того, как она ушла… я понял, что не могу жить прошлым и тем, чего не сделал тогда, иначе просто покончу с собой. Лучший способ загладить свою вину — рассказывать, помогать другим не проходить через подобное, по возможности… Я так и не простил своего отца за многие вещи — он был суровым, отчужденным человеком, никогда не признавал ошибок, никогда не извинялся, никогда не показывал, что есть проблемы, — таким его сформировало время. Ты можешь стать лучше, только если полюбишь и простишь их. Если же не признаешь, что хранишь в себе, станешь такой же, как они.

— Я не знаю, что тебе сказать, — говорю я после паузы.

Он кивает:

— И не нужно. Если я наговорил лишнего, спиши это на старческое брюзжание. Чем старше человек, тем больше он боится унести нечто важное с собой в могилу.

Из-за домов выскакивает оранжевый диск солнца и заливает нас светом. Закат отражается в серебристой «хонде», которая останавливается на углу. Окно машины открывается, к нему подбегает маленький мальчик, о чем-то говорит с водителем, возвращается обратно, пролезает под ступеньками одного из домов, что-то ищет там, встает и возвращается к машине, берет что-то из рук водителя и прячется обратно в улочки. «Хонда» уезжает.

Огненный закат продолжается недолго, затем день оседает фиолетовым цветом; детей и подростков по углам сменяют другие дети и подростки, откуда-то из колонок звучат басы, их разрывает собачий лай.

Ночь спускается над Филадельфией: над северными кварталами, где живет настоящее; над идеальным прошлым, выставленным в центре; тьма поглощает пригороды с их нитями одинаковых домов, в окнах которых светятся вечерние новости.

Когда мы с Тимом снова едем по шоссе, то уже смеемся над чем-то дурацким. И все-таки мы уже немного дальше друг от друга, как чувствуешь себя с людьми, с которыми вы обменялись тем, ради чего вас свела судьба, и пришла пора расстаться. Наша точка пересечения была именно там, в тот жаркий полдень. Где-то рядом с Джерси мы останавливаемся отдохнуть, и, глядя на белый дым в черном небе и слушая пульс шоссе, я наконец мирюсь со своей ностальгией. Может быть, когда-нибудь я найду свой дом. Не сразу, но когда-нибудь. Когда-нибудь.

Лили

Власть банальности убивает жизнь. Сиденье унитаза, грязная посуда, запах от переполненного мусорного ведра, стопки квитанций, засор в кухонной мойке, тараканы. Это они виноваты, думает Лили. Если бы только ее жизнь была… другой. Стук колес поезда возвращает ее назад, в годы поездок в медицинский институт в Плевене. Когда она сказала матери, что хочет стать врачом, та ответила, что ей нужно хорошо надумать, что это не женская профессия, что в первую очередь она должна быть хозяйкой и матерью, женой и женщиной. Тогда она думала, что спустя двадцать лет жизни с отцом мать и не может сказать ничего другого. Тогда она считала, что не похожа на свою мать. Так и оказалось. Она не осталась жить с пьяницей. Она приняла это смелое решение. Что же случилось? Где она ошиблась?

Дочь звонит бабушке каждый раз, когда они ругаются, и бабушка отвечает, я еще тогда ее предупредила, что она не справится. Им стыдно за ее развод. Если бы он убил ее вместе с ребенком, им было бы не так стыдно. Отец постоянно жалуется по телефону, что она разведенная, плачет о ней, как об умершей. После развода она ни разу не приезжала в родной город. И работа не ладится. Она думала, что, раз они больше не вместе, будет по-другому. Но он все еще живет в ее мыслях, тревожит ее сны. Она все так же берет свои суточные смены, молчит так же, как всегда молчала. Быт давит на нее: надо заплатить за отопление, но она не может. Нет, неправда, она не будет оплачивать, потому что от него нет ни гроша алиментов за ребенка. Или и то, и другое: их жизнь — месть за его отсутствие. Она рада, что суд позволил им жить в его квартире, пока Яне не исполнится восемнадцать лет. Ничего, что в доме течет крыша, в детской из-за этого плесень, а соседи не хотят делать ремонт; ничего, что зимой они заклеивают деревянную раму скотчем, чтобы не продувало; ничего, что она погашает только проценты по кредитам. Может, лучше вернуться в провинцию? Но что может вырасти там из дочери, кроме бездельницы и наркоманки? Вечную проповедь ее мыслей прерывает остановка поезда. Она выходит на Софии-Северной и садится в одиннадцатый трамвай. Смотрит на серую пыль на тротуарах и зданиях, старые, еще со времен социализма, таблички, печальные многоэтажки. Открывает сумку и достает маленькую папку, которую всучила ей медсестра перед окончанием смены.

СРОЧНО ТРЕБУЮТСЯ ВРАЧИ В ФИНЛЯНДИИ

На фоне заснеженных гор улыбается белокурая красавица. Взгляд Лили скользит по названиям мест, о которых она никогда не слышала. Специалистам платят больше, но даже без специализации там можно зарабатывать в десять раз больше, чем здесь. Она вспоминает, какой сегодня день, и все внутри сжимается: дни у нее делятся в зависимости от того, за что надо заплатить и кому отдать долг… Курсы финского языка оплачиваются работодателем… Она чуть не пропустила свою остановку. Говорят, что после перемен государство ничего не производит, но кто-то заметил, что это неправда, оно производит беглецов, и эта мысль ей понравилась. Глаза сами закрываются. Она облокачивается о деревянные панели в лифте, расстегивая ремешки босоножек. Чувствует, что дочь по ней не скучала — та маленькая девочка, которая держалась за ее ногу и просила не уходить на работу, девочка, на кровать которой она садилась в пять утра, чтобы выпить кофе перед работой, давно исчезла. Пока она была на работе, дочь ни разу не позвонила. Лили тоже не хочет ей звонить. Вот, еще одна привычная мысль всплывает в ее сознании — что она плохая мать. Лестница, грязные панели лифта, решетка, которую нужно толкнуть, чтобы открыть, — она возвращается домой, в квартиру бывшего мужа.

— Яна! — кричит она от двери.

Отталкивает ногой к стене брошенные посреди прихожей кеды. Заглядывает в зал, потом в детскую, где девушка сидит за компьютером. Она смотрит на часы — без пятнадцати одиннадцать утра. С утра до вечера — гребаный компьютер.

— Надеюсь, это по учебе, иначе я не знаю, — говорит она дочери через плечо.

Затем заходит в свою комнату, бросает сумки и снимает одежду, пропитанную запахом больницы. Кровать зовет ее к себе. Она идет на кухню вымыть руки. На дне мойки лежат грязные ложки и вилки, две тарелки, в которых плавают остатки еды и дохлый таракан.

Из-за мойки она ссорилась с бывшим мужем. Из-за мойки переспала с другим. Эта та же мойка, в которую мочился он. Почему она никогда не бывает чистой? Почему все не может быть нормальным хотя бы один день? Она даже не касается крана и возвращается в детскую. Яна в наушниках и не слышит ее. Она впивается ногтями ей в кожу головы, чувствует, как волосы рвутся в ее руке.

— А-а-а! Ты что делаешь? Ты что делаешь? — кричит девушка.

— Увидишь, что я делаю. Марш на кухню.

Для коллег она самая лучшая, самая внимательная. Для пациентов самая терпеливая. Для подруг великая героиня, мать-одиночка, боец. Но дочери ее недостаточно. Дочь вечно недовольна. Она так далека от нее. Так ей чужда. На дочь ее не хватает. Для дочери она чудовище. Что ж, вот ей еще одна веская причина так думать.