Сантино заглянул в кухню:

– Кофе тоже буду.

– Тебе врач что сказал? – Катерина подняла брови. – Вот и иди за хлебом, водички попьёшь, она полезней!

За отцом закрылась дверь, и Валетти принялся разглядывать знакомую обстановку. Мама варила ароматный кофе, и его запах медленно заполнял пространство. Луиджи бросил взгляд на стол и увидел свою давнюю знакомую.

Старые безделушки. В жизни каждого из нас встречаются некие вещички, иногда безделицы, а иногда и вполне себе практичные, к которым что-то внутри тебя привязано… Какая-нибудь вазочка из толстенного стекла в доме родителей. И ты вспоминаешь время, когда тебе всего девять или десять лет, ты приходишь домой из школы, отпираешь дверь дома ключом, который висит на резинке на шее и, не снимая школьной формы, идёшь пить чай. Ты наливаешь его в кружку с остывшей утренней заваркой, достаёшь из подвесной полки эту самую вазочку с вишнёвым джемом и начинаешь трапезу. Ты помнишь сейчас и вкус домашнего джема, и края засахаренной вазочки, и те капли, которые упали на стол по дороге к твоему рту. Их было так вкусно вытирать пальцами и слизывать уже с рук… Мама ругала тебя тогда за липкий стол.

И вот теперь эта вазочка стоит напротив, в ней джем, и опять вишнёвый, всё абсолютно так же, только напротив сидит пятидесятитрёхлетний человек, который почему-то уже не ест много сладкого и не слизывает джем с пальцев, он стал серьёзным, взрослым и теперь сам покупает джем в огромных магазинах. А вазочка осталась прежней. Она также живёт в темноте буфета, и иногда кажется, она иронично улыбается ему при встрече…

Валетти озорно подмигнул вазочке и перевёл взгляд на стену, туда, где висели фотографии в старых рамках. Здесь были и совсем выцветшие детские фото Луиджи в растрескавшихся деревянных рамках, и более поздние, юношеские снимки. Центральную часть стены занимало его фото с обложки журнала «Эсквайр» за прошлый год. Он отлично помнил ту фотосессию, где он целый час проторчал под жарким студийным светом. Получилось недурно. Теперь со стены на него смотрел смуглый человек со стальным взглядом и такой же стальной проседью в густых волосах. Лёгкая небритость, белоснежная сорочка от Кардена и замысловатое плетение чокера на шее завершали образ. Отец рассказывал, что старая Катерина целый месяц не выпускала журнал из рук, хвасталась соседям и прихожанам в церкви.

Мама поставила перед ним чашку крепкого кофе и подвинула джем с печеньем. Сама села напротив, положила подбородок на ладонь и стала смотреть, как он принялся за еду. Валетти отметил про себя, что она сильно похудела и сгорбилась, он напряг память и вспомнил, что не приезжал три месяца.

– Мам, ну как ты? Как здоровье? Ничего не болит? – он положил свою руку на её запястье.

– Лу, мне восемьдесят лет. Если в восемьдесят у тебя ничего не болит, значит, ты умерла, – Катерина мягко улыбнулась. – Бывает, прижмёт что-то, сердце поддавливает, так я сюда приду, посмотрю на твои фотографии, да и полегче становится, – она кивнула на стену. – Папа сказал, что ты не один приедешь.

– Да, мам, завтра я встречу Джулию в Вероне, и мы приедем знакомиться.

– Джулия…. Красивое имя, она итальянка?

– Бельгийка.

Катерина кивнула головой, как бы одобряя этот факт. Хлопнула дверь в прихожей, и Сантино появился на пороге. Под мышкой у него была зажата целая голова старого твёрдого сыра и длиннющий свежий багет, в руках он держал две бутылки вина. Валетти без труда узнал эти старые бутылки из тёмного стекла. В их подвале, куда он часто забегал в детстве, такими бутылками было заставлено множество полок. Пыльные ряды старых вин были особой гордостью отца. Открывалось старое вино по праздникам, на опустевшие места переставлялись вина помоложе, которые с течением времени тоже становились ветеранами этого винодельного фронта.

– Дева Мария! – всплеснула руками Катерина. – Падре просил подойти к началу мессы! Сынок, я скоро буду, ты не позволяй этому старому разбойнику много пить! – Она с улыбкой щипнула Сантино за левую щёку, чмокнула в правую. Отец блаженно улыбался. Затем она то же самое проделала с Луиджи.

Не прошло и двух минут, как Катерина, торопливо семеня сухими ногами, показалась на улице. Валетти смотрел ей вслед и ему казалось, что и не было этих прошедших десятилетий. Всё замерло, пропало, рассеялось, как туманная утренняя дымка на вершине горы. Не было бизнеса, деловых встреч, дорогих машин и апартаментов, блеска европейских столиц и одиночества. Он снова был маленьким мальчиком, сидящим у маленького окна в маленьком доме маленького городка. И мама, как и тогда, шла вниз по улице в церковь.

– «Пино гриджио» тысяча девятьсот девяносто четвёртого, – с удовольствием проговорил Сантино, разливая вино, – осталось четыре бутылки. И знаешь, – он поднял вверх палец, – в девяносто четвёртом было прекрасное лето, и будь я проклят, если это вино не самое лучшее в моём погребе! Держи, сынок! За тебя и твою Джулию!

Они чокнулись и Валетти привычным движением покрутил бокал в руке, вдохнул его аромат и наконец сделал небольшой глоток. Вино и в самом деле было великолепным.

– Отличное, пап! – При мысли о Джулии внутри приятно потеплело.

– Сынок, ну расскажи о ней! – Сантино откинулся на спинку стула. – Чем же моего закоренелого холостяка взяла эта женщина?

Валетти рассмеялся.

– Ну ты же знаешь мою историю. Я хочу, чтобы как у вас с мамой. Чтобы любовь, чтобы и в горе и в радости, чтобы…

– Ну можешь не продолжать, песня знакомая, – улыбнулся отец. – Чем она занимается?

– Работает у меня. Она дизайнер, причём очень хороший. Родилась в Бельгии, очень образована, знает несколько языков. – Он сделал паузу. – Ещё она очень красивая, ей тридцать восемь и у неё… нет родителей.

Отец пристально посмотрел на него, сделал глоток вина и поставил бокал на стол.

– Дай-ка я угадаю, сынок… – он прищурил глаза, – ты знаешь о ней многое, но не всё, и тебя как человека, привыкшего всё держать под контролем, это… мягко говоря беспокоит? – Сантино усмехнулся.

– Ты знаешь, пап… – начал было Луиджи, но осёкся. – Я как раз долго думал, как назвать то, что я чувствую, но ты попал прямо в точку. Именно беспокоит. Со мной такое впервые, я хочу всё время проводить с ней, хочу разговаривать, делать ей подарки, совершать глупости наконец! Скажу больше, я очень хочу от неё детей!

– Даже вот так? – поднял брови Сантино. – Не долго же ты собирался, сынок! Тебе всего пятьдесят лет! – он снова весело рассмеялся.

– Пятьдесят три.

– Ты меня извини, Лу, но я не понимаю твоих сомнений.

– Да их и нет! Я не сомневаюсь в своём выборе, просто меня беспокоит, что я совсем ничего не знаю о ней! Мне кажется, с одной стороны, я знаю о ней всё, но если вдуматься, – ничего. Каждый раз, когда разговор хотя бы вскользь касается её прошлого, она тут же переключает его на другую тему. И знаешь, я все время боюсь её обидеть своими вопросами.

Сантино молчал и, казалось, думал о чём-то своём. Затем он встал, подошёл к окну и так же молча стал вглядываться куда-то вдаль. Затем он тихо произнёс:

– А может, и не нужно тебе ничего знать?

– Что?

– Я говорю, может, и не нужно знать? Все ли мы знаем о себе самих?

– Ты говоришь загадками. Я не понимаю тебя, – Луиджи повернулся к отцу.

– Ну например, ты знаешь, кем был мой отец? – Сантино повернулся и посмотрел сыну прямо в глаза.

– Он был моряком и утонул вместе со своим кораблём, попавшим в шторм. Ты же сам мне рассказывал. Тебе и пяти лет не было и ты его сам не помнишь.

Сантино опять сел напротив, налил себе вина и двумя глотками отпил половину бокала.

– Я родился в тысяча девятьсот тридцать седьмом году в Мюнхене. Моего отца звали Курт фон Труккенброд, наша фамилия происходила из старого прусского рода. Мать, твоя бабушка, была итальянкой. Мария Валетти. Когда в тридцать девятом заполыхала Европа, отец уже был группенфюрером СС, после падения Польши и оккупации Франции наша семья по службе отца переехала в Краков. Отец постоянно был занят, и мама не знала, чем он занимается. Так шли годы. Началась война на Восточном фронте. Ты и сам знаешь, что было дальше. Концентрационные лагеря, еврейские гетто, карательные операции СС…

Сантино допил вино и продолжил:

– В самом конце сорок четвёртого года мы с мамой были вынуждены уехать из Кракова, русские наступали. Мы вернулись в Мюнхен, а в марте бежали из Мюнхена в Милан, к родственникам матери. Отец оставался в окружённом Берлине, но в мае для нацистов всё было кончено. Он был арестован американцами, за военные преступления приговорен трибуналом к расстрелу и расстрелян недалеко от Берлина. Всё это я узнал около пятнадцати лет назад, когда архивы были рассекречены. После сорок пятого года в Европе началась охота на пособников нацистов, и мама решила спрятаться в Больцано, крохотном городке в предгорье Альп.

– Но вы-то при чём? Какое отношение она имела к СС? – Луиджи удивлённо поднял брови.

– Хм… Ты не жил в Европе сорок пятого… Мама не знала, как новые власти отнесутся к нам. Поэтому в восемь лет Альфред фон Труккенброд стал Сантино Валетти.

– Тебя звали Альфред?!

– До семи с половиной лет. Мы поселились здесь, в Больцано. Я окончил школу и выучился на автослесаря, мама работала швеёй на небольшой фабрике. Она умерла, когда мне было двадцать шесть. Туберкулез.

– Почему же ты раньше мне ничего не рассказывал? – спросил шокированный Луиджи.

– Потому что мне было стыдно.

– Стыдно?

– Разумеется. Такими отцами не гордятся. Я много раз видел старые хроники… Все эти ужасы, газовые камеры, массовые зверства… Такое не могли делать люди. И я не хочу иметь с ним ничего общего. И я бы не хотел, чтобы ты имел.

– Так зачем же тогда рассказал? – усмехнулся Лу.

– Чтобы ты понял. Есть вещи, которые лучше не знать. Есть тайны, в которые лучше не быть посвящённым. Если любишь, просто женись и ни о чём не думай. Живи моментом, сынок!

На старый Больцано спускались вечерние сумерки. Электрический свет проливался на мостовую и разбрасывал блики по реке. В голове приятно шумело, и Валетти ощущал какую-то лёгкость. Он был счастлив.

ГЛАВА 20

Шатов сидел в приёмной главного врача клиники уже двадцать минут. Смартфон, как назло, остался в палате, и ему ничего не оставалось делать, как скучать. Час назад позвонил Знаменский и сказал, что его будут ждать к четырём, но часы на стене уже показывали четверть пятого, а в кабинете с табличкой «Валов Олег Борисович, к.м.н.» всё также заседали врачи.

– Простите, а долго ещё ждать? – раздражённо спросил Марк секретаршу.

– Вы простите, пожалуйста, у Олега Борисовича срочный консилиум, он просил подождать. Думаю, ещё минут десять.

Шатов вздохнул. Что ждать? Чувствует он себя нормально, ну бывает, переутомление, смена климата наверное, аклиматизация… Он терпеть не мог больницы. И Стас какой-то странный, вчера хотел сказать что-то важное после игры, а сегодня по телефону ни слова о делах, а голос какой-то загруженный. Что там могло у него стрястись? Марк откинул голову к стене и закрыл глаза. Как же всё-таки хорошо было в отпуске! Не успел он подумать о ласковом итальянском солнце и свежем ветре Адриатики, как дверь кабинета открылась и один за другим вышли четыре человека, трое мужчин и женщина. Шатов вопросительно взглянул на секретаршу.

– Проходите, пожалуйста!

Марк вошёл в кабинет. За столом сидел мужчина средних лет в светло-зелёном хирургическом костюме, достаточно плотный, но не толстый. Взгляд показался Шатову живым, но каким-то уставшим. Валов коротко поздоровался и жестом указал на стул напротив.

– Присаживайтесь. Вы Марк?

– Да, я от Станислава…

– Да, да, я понял, от Стаса, – он сложил перед собой руки и пристально посмотрел на Марка. Повисла недолгая, но зловещая пауза.

– Я бы хотел узнать, что это вчера со мной было, – нервно улыбнулся Марк.

Валов снял очки, размял переносицу и начал издалека:

– Видите ли, Марк… Мы с коллегами посмотрели ваши снимки и анализы....

Ого! Так они тут обсуждали его снимки! Дела, похоже, не очень. Сейчас будет долго мяться, предлагая либо какие-нибудь пилюли подороже с курсом лечения, либо ещё хуже – платная операция. Марк решил не мучать этого Айболита.

– Олег Борисович! Я хочу, чтобы мы друг друга поняли. Исходя из того, что мои снимки тут обсуждали целых пять докторов, я понимаю, что есть проблема.

Валов кивнул.

– Исходя из этого, давайте опустим всю медицинскую терминологию и перейдём к делу. Я прекрасно понимаю, что бесплатным в нашей стране бывает только сыр в мышеловке, – Марк нервно улыбнулся. – Поэтому перейдём к цифрам. Сколько?

Валов пристально смотрел Марку прямо в глаза.

– Так во сколько, доктор, мне обойдётся лечение? Уложимся в пять тысяч?

– Мы с коллегами думаем от восьми до десяти, – тихо произнёс Валов.

Марк расхохотался про себя. Не страна, а комедия. Торжество бесплатной медицины и последователей Гиппократа! Дружок-то у Знаменского любит денежки похлеще самого Стаса. Марк решил поддержать этот фарс до самого конца:

– От восьми до десяти? А от чего зависит? Платная палата? Сиделка?

Глаза-то опускает, как девица на выданье. Уже, наверное, считает, куда деньги пристроит. Нечасто, наверное, такие суммы тут осваивают.

– Марк, вы меня не поняли. Мы с коллегами думаем, что от восьми до десяти недель.

– То есть два – два с половиной месяца?! – Марк опустил голову. – Хорошо, – наконец проговорил он, – мне надо будет в стационаре до выписки находиться?

– Марк, выслушайте меня, пожалуйста, до конца. И прошу вас понять, что этот разговор между нами возможен только потому, что вы пришли от Стаса. Я ему многим обязан. Я не буду утомлять вас медицинскими терминами, как вы и просили. Смотрите, – он взял со стола снимок, прикрепил его к световому экрану и щёлкнул выключателем, – видите вот здесь небольшой шарик?

Марк приблизился к экрану и рассмотрел на снимке томографа свой череп в нескольких проекциях. Затем он рассмотрел и область, на которую указывал Валов.