– Я всё видел. Кто он? – спросил Стас.

Капли холодного осеннего дождя скатывались по его лицу, капали с подбородка.

– Стас, может, найдём более подходящее…

– Тварь! Шлюха! Что тебе не хватало? Суточные номера и сауны, докатилась… Кто он? Что он тебе дал? У тебя было всё!

Кира вдруг усмехнулась.

– Шлюха?! А кто ты, Знаменский?! Ты думаешь, я слепая? Мимо тебя ни одна мало-мальски привлекательная юбка не проходит! – она тщательно выговаривала каждое слово, говорила негромко, но уверенно, отчего Стас даже опешил. – За время нашей совместной жизни не было и месяца, чтобы я не узнавала о твоих постельных победах! Ты даже не брал на себя труд помалкивать о своих подвигах в самых широких кругах! Знаешь, что я хочу тебе сказать? Я даже рада, что так все получилось!

– Лучшая защита – это нападение? Хорошая попытка!

– Не собираюсь защищаться! Как Парижский форум прошлым летом, а, Стас? Ты столько врёшь, что даже забываешь, когда и что сказал. Ты перед вылетом в Рим оставил на столе свой паспорт.

– И? – Знаменский не понимал, куда она клонит.

– Ты оставил на столе паспорт, а вот французские таможенники прошлым летом, видимо, забыли оставить штамп в твоём паспорте. Но зато штамп в твоём паспорте оставили таможенники Эмиратов. И знаешь, я даже не сомневалась, какой отель ты выберешь, потому что знаю твой любимый. Мистер Знаменский и мисс Климова провели там ровно неделю!

Знаменский хотел что-то сказать, но Кира жестом его остановила:

– Не говори ничего! Не надо. Это был июнь. А в августе ты уезжал на неделю в Нижнекамск. Знаешь, я и не знала, что Нижнекамск так близко. Гостиничный комплекс «Корона», прямо на выезде из города, очень удобное место. Там неплохая гостиница, сауны и заправочная станция. Вот там тебя и видела Ленка с какой-то силиконовой молодухой, даже фотки мне присылала. Помню, какой ты уставший из Нижнекамска приехал, – она деланно рассмеялась. – Так что до саун ты докатился намного раньше меня. Я могла бы привести ещё несколько весьма живописно характеризующих тебя примеров, но, думаю, ты их и сам без меня помнишь.

Кира достала из кармана пальто пачку сигарет, щёлкнула зажигалкой и продолжила, выпустив клубы сизого густого дыма:

– Ты спросил кто он? Это неважно. А вот что он мне дал, я тебе расскажу. Он надёжный. Он не смотрит масляными глазками по сторонам, он умеет любить. Он понимает меня и ничего никогда не требует.

– Ну прям святой! Безгрешный идол!

– Совсем нет. Но он понял что-то главное. Что-то, что тебе недоступно, Знаменский. С ним я чувствую себя нужной и желанной, он не заставляет меня проверять его слова, у меня не возникает желания залезать в его телефон. Он честен со мной. И знаешь что, Стас, я ухожу от тебя. Я больше тебя не люблю, просто не знала, как тебе об этом сказать. Прощай!

Кира бросила окурок под ноги, и Стас услышал, как он соприкоснулся с лужей. Псск! Знаменский смотрел под ноги на раскисающий в воде бычок, машина Киры медленно выехала с парковки, а он всё стоял, продрогший, жалкий и уже до нитки промокший, словно запутавшийся в какой-то паутине человек. Ничего не хотелось, накатило какое-то странное опустошение и бессилие. Он постоял ещё с полминуты, окончательно вымокнув. Начинало смеркаться. Огромная свинцовая туча, ещё пять минут назад моросившая противным холодным дождиком, отодвинулась левее, подул ветер, и Знаменскому стало холодно. Стас поднял воротник, засунул замёрзшие руки в карманы пальто и пошёл вдоль покрытой лужами дороги по тротуару. Куда? Он и сам этого сейчас не знал.

ГЛАВА 11

Солёный ветер с залива приятно копошился в волосах, забирался под плащ и ласкал кожу на лице. После российских ноябрьских заморозков Вика подобно подснежнику грелась в лучах средиземноморского солнца. Дымчато-серые стекла очков приятно рассеивали свет, и она уже несколько минут любовалась лагуной. Рядом сновали небольшие катера, лодки и, конечно же, символ Венеции – грациозные, выкрашенные в чёрный цвет, вытянутые и изящные гондолы. Она никогда не понимала, как можно управлять этой лодкой, стоя на корме и орудуя лишь одним веслом. Между тем, мимо проплыло уже с десяток этих красавиц с приподнятыми над водой, как бы загнутыми концами и неизменной деталью на носу – металлическим гребнем, похожим не то на алебарду, не то на какой-то причудливый тесак. Управляли ими загорелые весёлые и улыбчивые гондольеры, управляли нарочито легко, играючи, с присущей каждому итальянцу показной лихостью, Вике даже пришло в голову, что этим итальянцы очень схожи с уроженцами Кавказа, да и справедливости ради, нужно было признать, что даже внешне они были похожи. Жители стран Гая Юлия Цезаря и Шота Руставели. Эта мысль изрядно развеселила Вику, и она очевидно улыбнулась шире, чем улыбалась до этого. Гондольер проплывающей мимо гондолы, видимо, принял её улыбку на свой счёт, потому что картинно приподнял с головы соломенную узкополую шляпу, тоже широко заулыбался и произнёс:

– Buongiorno, Signoritta!

– Ciao! – ответила Вика

За спиной послышался голос Марка:

– Ни на минуту одну нельзя оставить, обязательно кому-нибудь глазки строит!

Он подошёл и нежно поцеловал её в щёку, в руках у него были два стаканчика с капучино и бумажный пакет.

– Шатов, тебя за смертью посылать только. Так увезут за моря-океаны, а ты и не заметишь. Что там? – она кивнула на пакет.

– Круассаны с шоколадным и ванильным кремом. Думаю, на таком авианосце вряд ли за моря увезут, если только вон до тех островов. – Марк показал на остров в противоположной части лагуны. Там вон и монастырь есть, скучно тебе не будет.

– Это не монастырь. Это базилика Сан Джорджио Маджоре. Я, кстати, уже полчаса ей любуюсь, вчера ночью помнишь мы её из отеля видели? Это она так красиво подсвечивалась.

Подсветку базилики Марк помнил с трудом. Зато он помнил, как пахли вчера Викины волосы, как лунный свет из окна освещал в постели её прекрасное, подтянутое тело, он помнил её тёплые и такие мягкие губы, и стоны, вырывавшиеся из этих губ.

– Ты права. Но лишь отчасти. Монастырь там был. Его закрыл Наполеон, кажется, в 1808 году и устроил там казармы. Держи! – он протянул Вике стаканчик с кофе и открыл пакет с круассанами.

– Шатов, ты мой рыцарь! – Вика втянула воздух всей грудью, запустила свои зубки в хрустящее тело свежей выпечки и сделала глоток кофе. Блаженство так и растеклось по её лицу. – Продолжай.

– Продолжать, увы, нечего. Я ни черта больше не запомнил. Хотя погоди. Есть одна история, я так и не понял, легенда или правда, пойдём, тут буквально сто метров! – они прошли несколько десятков шагов вдоль причалов гондол, справа от них оставалась лагуна, слева всей своей грандиозностью возвышался дворец венецианских дожей, наконец путь им преградил вход в канал Рио де Ла Каноника и Марк показал налево, в устье канала:

– Видишь вон там, на высоте, мост между дворцом и ещё каким-то зданием?

Вика подняла глаза в сторону, куда показывал Марк.

– Ну конечно.

– Так вот, здание справа – это старая венецианская тюрьма, а слева, как ты уже поняла, дворец дожей. В старые времена во дворце отправлялось правосудие и осуждённых на заключение преступников проводили из зала суда прямо в тюрьму, и проводили вот по этому самому мосту. Видишь там два таких резных окошка?

– Да.

– Учитывая суровость приговоров того времени, иногда преступники, проходившие по этому мосту, в эти окошки видели свободу в последний раз. Этот мост называется Мостом вздохов. Между прочим, в этой тюрьме сиживал и сам Казанова. – Марк сделал последний глоток кофе и задумчиво поглядел вверх. – К чему это я? А-а-а, да… Последнее, что видели узники, проходя по Мосту вздохов – это как раз и есть базилика Сан Джорджио Маджоре и вот эта лагуна, часть Венецианского залива.

Довольный собой, он наконец повернулся к Вике.

– Марк, откуда ты это знаешь? Не говори только, что ты начал интересоваться историей, я всё равно не поверю, – её глаза искрились насмешкой.

– Почему? Я вчера перелопатил....

– Шатов!

– Ладно, ладно, – расхохотался Марк. – Просто пока я ждал кофе и круассаны, рядом стояла группа туристов и я немного погрел уши рассказом гида, всё просто. Но скажи, я молодец?

– Ты лучший! – Вика обняла его и положила голову ему на грудь, стало тепло и уютно. Они так и стояли, обнявшись, и Марк вновь вдыхал аромат её волос. Время как будто замерло, он не чувствовал ни ветра, ни запаха свежего хлеба и кофе, разносящегося из многочисленных кофеен, не слышал ни плеска воды, ни гвалта от толпы туристов. Всё вдруг растворилось. Точнее это он, Марк Шатов, растворился во времени и пространстве. Какая же она у него красивая!

В голове образовалась приятная пустота, он медленно и как-то бережливо разглядывал всё, что его окружало. Старинные, выщербленные миллионами ног булыжники мостовой, огромные цепи, ограждающие набережную, голубей на портике дворца, рваные белёсые облака, меланхолично плывущие по небу, красную кирпичную колокольню собора с зелёной остроконечной крышей, уличного музыканта со скрипкой в чёрном футляре, гранитные ступени причала, уходящие прямо под воду, покрытые зелёными шевелящимися водорослями. Всё вокруг приобрело какую-то символичность, высокий метафизический смысл, и Марк вдруг отчётливо понял, что счастлив. Вот прямо сейчас, стоя на набережной площади Сен Марко, обнимая самую любимую в мире женщину, вдыхая её аромат и чувствуя тепло её тела, прямо сейчас он счастлив. И не надо больше ничего. И никуда не хотелось. Прямо как в её, Викиных записках из Испании. И ведь просто всё! До чего же всё удивительно просто! Оказывается, для того чтобы чувствовать себя одномоментно счастливым, не нужно ничего сопутствующего. Вот оно, главное, в его, Марка, руках. Тихо дышит теплом ему в грудь, наверняка тоже о чём-то думает, а может, и не думает вовсе, а просто созерцает окружающее пространство и слушает, как растут на голове волосы. И ведь невозможно сказать, что он почувствовал это всё впервые. Чувствовал и раньше. Вспомнилась их первая поездка на реку много лет назад. Как он сидел напротив неё у костра, смотрел, как беснуются блики от пламени в её глазах, и был вот так же абсолютно и одномоментно счастлив. А ещё когда забирал из родильного дома своих детей. Он целовал её уставшее от больницы лицо, и время так же замирало. Интересно, почему же теперь время от времени его тянет совсем не к Вике? Что сломалось? Почему за последние три года так много других женщин? Он даже специально подсчитал, вышло восемь. Восемь Татьян, Жень, Кать и прочих Эльмир. И ведь каждый раз заканчивается одинаково. И каждый раз он говорит себе, что лучше всего ему с ней, с Викой. В гостях всегда хорошо, весело, шумно и пьяно, но ведь и не поспоришь с фактом, что чем шумней и веселей в гостях, тем спокойней, комфортней и лучше дома. Как говорит Знаменский, жена – это хлеб, но иногда хочется и булочку. Впрочем, можно ли вообще всерьёз воспринимать рассуждения о семейной жизни от человека, который женат уже четырежды?

– Слушай, – заговорила вдруг Вика, – я вот иногда думаю, почему сейчас вот так уже не строят? Ну погляди, как красиво! Ведь не просто дверь, а с резьбой, коваными ручками, вставками… Какие-то завитушки, узорчики, фигурки…

– Барельефы.

– Что?

– Я говорю барельефы. Ты есть не хочешь?

– Да нет пока, перекусила круассаном. Пойдем гулять? Знаешь Шатов, я себя так уже целую вечность не чувствовала! Так красиво вокруг! – Вика взяла его под руку.

– Конечно, пойдём, – улыбнулся Марк, – один момент!

Он забрал у Вики стаканчик, положил его в пакет и отправил всё в мусорный контейнер.

– Куда хочет моя королева? Я готов.

– А королева не знает, ей с королём везде хорошо! – они снова поцеловались, но на этот раз Марк затянул поцелуй, обняв жену за талию. Он вновь ощутил волнение во всём теле, почувствовал, как наливается тяжестью низ живота и затихает шум площади. Вика смущённо прервала этот карнавал нахлынувших на Шатова чувств:

– Развратник! – рассмеялась она, поправляя макияж.

– Кстати! – Шатов поднял вверх палец. – Предлагаю начать прогулку с посещения дома главного развратника в истории. Дом Казановы здесь в нескольких кварталах!

Колокол на колокольне собора Святого Марка пробил полдень, и тотчас со всех сторон на Марка с Викой полились звуки. Казалось, что одновременно проснулись звонари всех монастырей, часовен, костёлов и базилик, которых в этом городе было не сосчитать. Находясь на площади Сен Марко, было невозможно определить, откуда слышен звук. С минуту они стояли, задрав головы вверх, и отчего-то смеялись беззвучным от колокольного звона смехом. Стихло всё так же внезапно, как началось, и площадь зажила привычной своей жизнью, опять стала слышна речь на всех языках мира, у входа в бар Флориан вновь заиграл саксофонист, слышался звон раскладываемой официантами посуды, до неприличия громко ворковали знаменитые на весь мир венецианские голуби, деловито выхаживая по мостовой и ничуть не боясь людей. Вика разглядывала огромный фасад собора. Его массивное тело доминировало над огромных размеров площадью, но вместе с тем, было изящно и легковесно, и это казалось невероятным!

– Нет, такой красоты сейчас не строят!

– Рощин бы с тобой не согласился, – усмехнулся Марк. А вообще, ты должна понимать, что раньше тоже не все так строили, а только короли и дожи.

– Ага. Но сейчас так и президенты не строят. Всё однотипное и для широкого потребления. Я иногда думаю, что на раскопках будут находить лет через пятьсот? Выкапывать хрущёвки или двадцатиэтажки сегмента «лакшери»?

– Даже и не знаю.

– Нет, ну правда! Помнишь первую нашу поездку за границу?

– Прага?

– Да, Прага. Мы тогда ещё на экскурсию ездили, в замок. Как сейчас помню, Кёнигштайн.

– Тоже помню, на горе вроде стоит?

– Точно, на горе. Знаешь, у меня в голове целая революция произошла тогда. Мы ведь как привыкли? Рассуждаем о людях, живших в Средневековье, как-то свысока. Усмехаемся, глядя на их оружие, считаем их примитивными, даже определение «средневековье» – это синоним чего-то отсталого, простого и архаичного. И тут нас привозят в крепость, которой, на минуточку, почти восемьсот лет! И она в таком состоянии, как будто ей лет тридцать, не больше! А построена простейшими инструментами и на горе, которая высотой двести сорок метров над уровнем моря.