Ленивый смешок вырвался у меня прежде, чем я успел его сдержать. Альфа-самка Континента. Звучит так же нелепо, как «Мисс Метавселенная» или «Мисс Постапокалипсис». Это её «хочу большего» звенело, как пластмассовая погремушка на фоне рёва девятибалльного шторма.

Опасно. Слишком опасно. Как граната без чеки, но зато в кристаллах Сваровски: притягивает взгляд, но если останется у тебя в руке – оторвёт башку гарантированно. Красиво, нелепо и очень не вовремя.

– Нет… – мягко и спокойно произнес я, но в голосе лязгнула сталь.

Не знаю, было ли это мудростью, страхом или естественным инстинктом самосохранения, но я не собирался тащить эту самозабвенную дуру туда, где цена ошибки – мои собственные кишки на сером асфальте.

– Пойми меня правильно, Кэт. Ты прекрасна. Надеюсь, что если вернусь, ты останешься в целости, здесь. На своем месте.

Её красивое лицо на миг исказилось – хрупкая маска наигранной нежности слетела, обнажив злость и даже отчасти истинную обиду.

– Я тебе не постельная игрушка, Казанский! – выдохнула она, и в голосе её задрожали слёзы обиды. – Я могу быть нужной!

– Да… Я сегодня ночью и сам убедился в этом. Ты очень полезна – шкала удовольствия на девяносто двух процентах.

– Не только для этого я могу быть очень полезной! – она села в постели, раздражённо отбросив простыню без тени стыдливости – её соразмерное и заманчивое тело стало само по себе заманчивым аргументом. – Шкалу удовольствия подниму по одному щелчку пальцев. Днём. Ночью. В перерыве между резнёй. Когда скажешь. А ещё…

Она выдержала мхатовскую паузу, достойную заправского фокусника перед главным номером.

– У меня есть скилл «Двойной Улов». Раз в сутки любая добыча в группе… удваивается. Л-ю-б-а-я… Удваивается. Шанс. Количество. Качество. Всё – абсолютно всё.

Вот он, её главный козырь. Крючок. Не тело, не приторно-сладкая нежность, не деланные обиды. Холодный расчёт. Скилл баффа добычи. Уж и не знаю, откуда он у неё такой и насколько он редок, но… Я быстро перемножил в уме трофеи с «Мега Молла» на два и впечатлился. Если бы я был с ней вдвоём, то понятно, при условии дележа пятьдесят на пятьдесят, получил бы тоже самое. Но что, если ходить в такие места не в одиночку, да и Кэт можно поставить условие не на половину от трофеев, а меньше. Очень ценный навык в этом мире игровых условностей, где каждый споран приходится выцарапывать с мясом, ценой нервов, травм и ранений. Сердце ёкнуло – от жадности. Глупой, животной и неукротимой жадности.

Двойной, мать его, улов. Это умение могло сократить дни, месяцы, а то и годы дерьма и крови, которые придётся хлебать не ложкой, а черпаком. Особенно с цепочкой заданий, где «награда вариативна».

Звучало, как предсмертный хрип моей холодной логики. Я прищурился, изучая Кэт. Игрушка? Уже нет. Теперь она инструмент. Мой инструмент. Довольно опасный, самонаводящийся и со сбитым прицелом, но приспособиться можно.

– С таким скиллом, – медленно проговорил я, – тебя бы любая серьёзная группа с руками оторвала. Почему до сих пор торчишь в этой вонючей «Железке», развлекая ушлёпков вроде меня и Быси?

Губы её сжались в тонкую ниточку. Презрение мелькнуло в глазах – к себе? К миру? К тем, кто её не взял? Ко мне за тупость?

– Штрафы, Казанский! – выдохнула она с надрывом. – Система режет трофеи и опыт, если в группе разрыв больше пяти уровней! Чем он выше – тем жёстче штраф! Кому я с моим одиннадцатым нужна, если у всех серьёзных игроков уже за двадцатку? А с мелочью всякой…

Она язвительно махнула рукой в сторону зала, откуда доносился рёв пьяного рейдера.

– …Только ползать по помойкам и драть пустышей за три спорана. Фигушки. А вот ты…

Взгляд её стал острым, цепким. Я аж заинтересовался, чего такого особо ценного она во мне со своим колхолзно-бордельным психоанализом разглядела.

– …растёшь. Стремительно. И задания у тебя… какие-то особенные. Ходил один в «МегаМолл», вернулся живым и с приработком. До этого ты где-то с этим укурком Бысей сумел раздобыть танк и, что немаловажно, доставить его в стаб и выгодно продать.

В слове «особенные» отчётливо послышался звон будущих трофеев и славы, которой она обмажет своё ЧСВ с головы до пят.

– И чего здесь такого особенного?

– Того, что некоторые с первого на третий пару лет растут и ходят с одним патроном в обрезе двустволки… Для себя. Чтобы сдохнуть без мучений. А ты на танке приехал. Разве этого мало для того, чтобы быть особенным?

– Повезло, – пожал плечами я. – Просто повезло.

Разум всё ещё сопротивлялся, но выбора, по сути, не было. Если я что и понял за время проведённое на Континенте, так это то, что иногда надо жать на курок, даже зная, что ствол может разорвать в руках.

– Ладно, – буркнул я, поднимаясь с койки, заскрипевшей пружинами. – Группа. Но не цирк героев. Работа. Шаг влево, шаг вправо – вылетишь без объяснений. Будешь получать двадцать процентов добычи. Слив информации на сторону – придушу, как Отелло Дездемону. Ферштейн?

Она кивнула, слишком быстро, слишком радостно.

– Поняла, лидер! – в голосе звенел триумф.

Она уже видела себя на воображаемом пьедестале, заваленном двойными трофеями.

Я махнул рукой – отвали. И направлялся в крошечную душевую кабинку. Вода хлестнула чуть теплее ледяной, смывая липкий налёт пота и приторно-слащавой нежности. Натёр грубым куском хозяйственного мыла голову. И вдруг пальцы наткнулись на нечто… неправильное. Волосы. Выпавшие. Нет, даже не просто выпавшие единичные волоски, а клочья.

Целые пряди оставались в руке, слипались, как мокрая грязь. Я посмотрел в запотевшее кривое зеркальце. Поросль на висках и на макушке заметно поредела. Ещё чуть, и будут залысины. Чёткие, безжалостные, как следы кислоты. Да и кожа под ними тоже какого-то нездорового жёлто-серого цвета.

Я понял всё сразу. Проглоченные мной чернухи. Последствия били не только по кишкам, но и по тому, что делало тебя узнаваемым. По лицу в зеркале. Внутри всё сжалось в тугой ядовитый ком. И это не был страх, а глухое, бессильное отвращение. К Системе и к Континенту, превращающим тебя в лабораторную крысу. И к себе – за тупость и жадность.

Я нащупал на полке одноразовую бритву – дешёвый пластик, тупое лезвие. Достаточно. Включил воду погорячее, размягчая кожу. И начал. Без церемоний, жёстко. Лезвие скрежетало по черепу, оставляя белые дорожки на розовеющей коже. Волосы – чёрные, мокрые, мерзкие клочья – падали в слив и уносились водой. Символ всего, что я здесь терял. Всего, чем меня насильно начинили. Минут через десять я стоял, вытирая насухо гладкий, неровный от микро-порезов череп. Голова стала легче и холоднее. Взгляд в зеркало показал уже не Илью Казанского, а какого-то совершенно чужого мужика. Он был жёстче, лицо словно выцвело, сделав меня безликим. Как болванку для нового уровня.

Такие метаморфозы мне не понравились и испортили настроение. Сплюнув с отвращением, вышел, натягивая потрёпанные штаны. Кэт уже куда-то сбегала и оделась – обтягивающие чёрные джинсы, практичная куртка. От жрицы любви не осталось ничего. Девушка была готова к рейду. Она бросила на меня быстрый, оценивающий взгляд. Что-то мелькнуло в её глазах – разочарование? Что её «герой» облысел? Или расчёт – как обыграть новый, более брутальный имидж? Мы спустились в общий зал «Железки».

Быся сидел за той же стойкой, где мы до этого встречались. В руке – стакан с самогоном. Он оглянулся на скрип моих ботинок. Его бесцветные, как льдины, глаза скользнули по моей свежевыбритой башке. Уголок рта дрогнул в подобии усмешки. Он поднял стакан в немом похабном тосте.

– Хорошая причёска, бро, – хрипло похвалил он, глотая свою гадость. – Решил имидж сменить? Брутально. Так блестит, что теперь видно, куда целиться снайперу.

– Как и твой беретик, Джа, – указал я пальцем на его головной убор. – Если что нас и выдаст, так это твоя пёстрая тряпка.

Он хмыкнул, я плюхнулся рядом. Заказал кофе. Крепкого и горячего. Голова гудела – не от выпивки, от мыслей. О Кэт и её «Двойном Улове». О гладком черепе. О Жнеце. О том, что на Континенте «хорошая причёска» – это та, что не мешает выживанию. И об Ане.

– Когда едем за Аней? – спросил я, глотнув кофе.