Митяй встретил земляка на измятом каблуками перроне. Жаркое солнце так расплавило асфальт, что дамские шпильки вонзались в него по самую подошву. А в Малиновке после петровок уже перестали купаться.

— Здорово, земеля! — лениво поздоровался с Пашкой Митяй. Он совсем не походил на того щеголеватого самодовольного морехода, каким был год назад в Малиновке. Щеки его были не бриты, рубашка замарана и помята, брюки пузырились на коленях. Изо рта пованивало перегаром.

— Деньжата остались у тебя, Паш? — помявшись, спросил он. — Подкинь троячок, треба похмелиться. Голова гудит после вчерашнего.

Что за торжество было у него вчера, Митяй не стал рассказывать. Пашка долго ждал его возле винного магазина, поставив на пол фанерный сундучок.

Какая-то бойкая старушка дернула его за рукав:

— Комната не нужна, сынок?

— Вали, вали, бабка, — грубовато спровадил ее вернувшийся Митяй. — Шукай себе других курортников. Порядок, Пашуня, — благодушно ухмыльнулся он. Глаза его блестели. — Ну, двинули, что ли? Поселишься пока со мной, после видно будет.

На расхлябанном, переполненном людьми городском автобусе проехали до одной из окраинных улочек. Здесь не было большущих, в целый квартал, домов, зато каждый двор походил на повитую виноградными лозами беседку. За штакетными заборчиками кудрявились плодовые деревья.

Все вокруг поражало тихим деревенским уютом. Взбрехивали разморенные жарой собаки, стайки кур копошились на обочинах.

— Частный сектор, — с усмешкой пояснил Митяй. — Только на окраинах и уцелел. Из центра его давно выжили.

Подошли к внушительному, под шиферной крышей, дому. Он не был еще оштукатурен, среди яичных кирпичей белели некрашеные оконные рамы. В полуподвальном этаже виднелись ворота гаража.

— Хозяин мой «Жигули» имеет, — с завистливыми нотками в голосе сказал Митяй. — Фартовый мужик. Бригадир в нашем рыбколхозе.

— А разве ты не плаваешь больше? — удивленно спросил Пашка.

— Почему не плаваю? Плаваю… Только корабель мой теперь пониже и море пожиже…

— Значит, не ходишь больше в загранку?

— А, надоело, — сердито махнул рукой Митяй. — Ты думаешь, сладкая жизнь — месяцами болтаться между небом и водой?

— Ты же обещал на пароход меня устроить…

— Всему свое время, Пашуня. Потерпи, будет тебе и шип, будет и валюта.

В доме было два отдельных входа — с обеих сторон просторной остекленной веранды. Митяй отворил дверь и пустил впереди себя Пашку. В небольшой комнате пахло свежими стружками. Мебели никакой, только обшарпанная тумбочка и узкая железная кровать под байковым одеялом.

— Как тебе мои хоромы? — спросил Митяй. — Не шик-модерн, конечно, зато карман не дерут. Ты попробуй в этом городишке найти квартиру. Разденут-разуют и до свидания не скажут. Летом сюда со всех сторон валом валят. Бобылям, навроде меня, на сухой паек переходить приходится. В харчевню из пушки не пробьешься. В гробу я хотел бы такой отдых видеть!

Митяй сунул в угол Пашкин сундучок, прошелся еще разок по комнате.

— Ну, ты располагайся, а я побег на работу. Вечером с Егорычем, — он кивнул на хозяйскую половину дома, — чего-нибудь сообразим. За чаем о деле потолкуем. Устроим все в полном ажуре!

Оставшись один, Пашка вдруг затосковал. Вспомнилась Малиновка, банька с капитанским мостиком. Жалко стало мать, которая до сих пор поливает слезами дорогу. Каково будет ему здесь, в незнакомом душном городе? Хорошо еще, Митяй рядом. Здесь, за тысячу верст от дома, они почти что родичи…

Пашка вышел во двор. Тут всюду чувствовалась добрая хозяйская рука. Обшита досками и засыпана опилками водяная колонка. Возле нее смотанный колесом резиновый шланг для поливки. Две большие кучи щебенки, видно, Егорыч собирается асфальтировать подворье. На небольшом пустырьке выкопаны лунки для деревьев. Аккуратно сложен и увязан проволокой штабелек досок: для чего-то припасены.

Пашка одобрительно подумал о хозяине. Он сам сызмальства любил порядок.

Возвратясь в дом, Пашка вынул книжку из сундучка, прилег с нею на Митяеву постель. И нечаянно задремал, прочитав всего несколько страниц.

Разбудил его звонкий девичий голос, доносящийся с хозяйской половины:

Соседка пела громко, думала, видно, что одна в доме.

Пашка притих, боясь спугнуть девушку, а сам пытался представить, какова из себя певунья. Решил, что рослая и большеглазая вроде Маринки. «Интересно, как дела у той, малиновской Маринки? — перекинулись Пашкины мысли. — Метила она в Москву в театральный институт. Мечтала когда-нибудь перевершить своих знаменитых тезок Марину Ладынину и Марину Влади…»

Хозяин оказался сухопарым приземистым мужиком. Лицо очень моложавое, щеки, как румянцем, покрыты ниточками красных прожилок. Жиденькие седеющие волосы зачесаны ото лба к затылку.

— Барков Исай Егорыч, — назвался он, протягивая Пашке костлявую руку. Она у него была широкая, как лист лопуха. Верно, немало перероблено на его веку. — А это Вероника, моя дочка, — кивнул он на щупленькую плоскогрудую девушку. — Ты, Верунька, пойди машину протри да замкни гараж, — распорядился он.

Дочь вышла, а Егорыч сам принялся за дело. Нарезал полную тарелку дешевой колбасы, поставил посреди стола фыркающий кипятком самовар и деревянную хлебницу с баранками.

— Сидайте чаевничать, рыбачки, — позвал гостей. — Проводим день сегодняшний, о завтрашнем посудачим.

— А покрепче у тебя чего-нибудь не найдется? — заискивающе улыбнулся Митяй. — Ну в долг хотя бы.

— Обойдешься, милок. И так второй день не просыхаешь.

— Черствая ты душа, Егорыч. Куда только деньгу деваешь?

— Не нравится, поищи мягкую… Что же делать думаешь? — обратился к Пашке, внимательно глядя на него из-под кустистых бровей. — Или просто в черноморской водичке поплескаться приехал?

— Нет, я насовсем. Митяй мне обещал…

— Про то знаю, — перебил Егорыч. — Упредить хочу: работа наша суетная, грязная, нелегкая. Заработки не ахти…

— Ничего, мы с Пашкой коммунией станем жить! — вмешался Митяй. — Холостякам много ли надо? Зажевал что-нибудь и гуляй в свое удовольствие. Бери, Егорыч, Пашку в бригаду, не ошибешься! Ты не гляди, что увечный он, жила у него крепкая.

— Только уговор: опосля не рыпаться. Мне в разгар путины человека не найти.

— Шутишь, Егорыч, — встрял Митяй, — к тебе с любой другой фелюги бегом побегут.

— Мне чужих перебежчиков не надо.

— Я тоже не сбегу, — сказал Пашка.

— Увидим, увидим…

После Егорыч убрал со стола самовар и не совсем вежливо выпроводил гостей за порог.

— Давайте по домам. Веруньке заниматься надо.

На следующий день Митяй растолкал Пашку спозаранок.

— Бери-ка метлу и шланг, — приказал он. — Подметешь и вымоешь двор.

— Я, кажется, в дворники не нанимался, — воспротивился было тот.

— Покажь хозяину, что ты парень работящий, Егорыч такое любит, а он тебя за это на рыбалке отблагодарит.

Пашка нехотя подчинился. Вымел и без того чистое подворье, потом окатил бетонную дорожку струей из шланга. Даже со стекол веранды смыл сероватый налет.

— Бог в помощь! — с крыльца окликнул его бригадир. Егорыч был в трусах и сетчатой майке, обтягивающей узкие мосластые плечи.

— Спасибо, Исай Егорович. С добрым вас утром!

— Для меня, Павел, каждое утро доброе, — щурясь на оранжевое солнце, откликнулся хозяин. — Я добро своими руками делаю. Как спалось на новом месте? — справился он.

— Спасибо, хорошо. Воздух у вас тут чистый.

— За этот воздух приезжие люди большие деньги платят… Зайди-ка через полчасика ко мне, — громко зевнув, добавил Егорыч. — Черкну записку, в управление кадровику снесешь. Митяй туда проводит. Он все дрыхнет до сих пор?

— Нет, давно встал.

— И ночевал дома?

— А где же ему еще быть?

— Блудливый пес блошиное место завсегда отыщет. Ну ладно, пойду душ приму.