Вечер выдался теплый. Заступившая на дневальство Помешкина заметила, как мимо прошмыгнула Вера Рухлова.

— Я на полчасика, ладно, Аня? — шепнула та на ходу.

— Беги, беги, — так же тихо ответила Анна.

Скрипнула дверь казармы. Вышла Шестопал.

— Рухлова где? — спросила она недовольно.

— Только что здесь крутилась, — виновато заморгала глазами Анна, совсем не умевшая хитрить. — По нужде, должно быть, выбежала.

«Знаем мы эту нужду», — мысленно съязвила Антонина, а вслух сказала:

— Пойди разыщи ее, она мне нужна.

— Где же я ее найду? — запротивилась было дневальная, но под укоризненным взглядом командира сдалась: — Ладно, пойду погляжу на улке.

Она ушла. Шестопал посмотрела ей вслед, досадуя на себя: «Чертова бабья натура… Опять сорвалась…»

Ее молчаливое соперничество с подчиненной в экипаже давно уже не было секретом. Антонина стыдилась своего двусмысленного положения и страдала, но ничего не могла с собою поделать. Часто мучили запоздалые сожаления о том, что в свое время не послушалась совета мотористки Гультяевой.

Когда им с Дуней поручили сформировать женский комсомольский экипаж катерного тральщика «Волгарь», то кандидаток на каждую воинскую специальность набралось хоть отбавляй. По пять заявлений на место. А на должности штурвальных и того больше.

Старшую рулевую Тамару Чесалину они взяли без колебаний. Обе знали ее раньше: девушка серьезная, немало поплававшая и хлебнувшая фронтового лиха. А вот при обсуждении кандидатуры Веры Рухловой они едва не поссорились. Антонине сразу приглянулась бойкая и смышленая горожанка, без запинки ответившая на все вопросы.

— Берем? — обратилась она к Дуне, когда рыженькая штурвальная вышла.

— Я с этой фифой на курсах плавсостава вместе училась. Знаю ее как облупленную! Избалованная, да к тому же в голове ветер, а в другом месте дым.

— Ну зачем же так грубо, — поморщилась Шестопал. — С того времени, когда вы курсы кончали, больше года прошло. А люди на войне за недели меняются. Видишь ее характеристику, черным по белому написано: дело знает, дисциплинированна, активная комсомолка…

— Бумага все стерпит…

— Перестань, Дуня! Нельзя одними подозрениями человека оскорблять. Тем более девушку. Нас и без того злые языки норовят в грязи вывалять.

Антонина настояла на своем. И вскоре убедилась, что не ошиблась. Рухлова быстро стала заводилой в экипаже. С веселым смешком делала самую тяжелую работу. Глядя на нее, улыбались и другие. На глазах менялась рядом с ней мужиковатая Анна Помешкина, которую прислали на корабль в последний момент, не согласовав назначение с командиром. Только Дуня Гультяева оставалась при своем мнении и держалась с рулевой подчеркнуто официально.

Подхваливал Рухлову и капитан-лейтенант Чернышев, ему нравилось, что девушка на ходу схватывала флотские премудрости. У нее были зоркие глаза, твердые руки и завидная реакция — все то, что необходимо хорошему рулевому. Порой он даже ставил ее в пример Чесалиной, которая по штату являлась начальницей Рухловой.

И не было у Антонины Шестопал причин для сожалений до тех пор, пока не появился на палубе «Волгаря» старшина Наврузов…

Помешкина между тем прямым ходом двинулась к скверику, где в темной гуще акаций пряталась широкая скамья — вечерний приют влюбленных парочек. Конфузливо задержалась невдалеке, услышав быстрый шепот и звук поцелуя. Громко кашлянула, позвала:

— Вер, ты, чоль, тут?

— Что еще случилось? — недовольно откликнулась Рухлова.

— Мать-командирша к себе требует. За тобой меня послала.

— Обожди меня чуток, Нюся, вместе пойдем.

Помешкина отошла подальше и остановилась, глядя на затянутое тучами темное, без единой звездочки небо. Вдруг тоскливо стало на душе, и не от зависти к счастью подруги, а от обиды за неудачливую бабью свою судьбу. В тридцать лет мужа нет, значит, одной век вековать…

Подлетела запыхавшаяся Вера:

— Яша письмо получил из дому. Старики его не против, чтобы сын русскую невесту взял, они его там ни с кем не сосватали. Фотокарточку мою посылал, пишут, что я им понравилась.

— Стал быть, на свадьбу скоро позовете.

— Это не к спеху. К тому же его отряд на днях в Ахтари переводят.

— Дура, что отпускаешь. Разинешь рот, а он другую найдет.

— Что ты, Анька, милая, городишь! Да я в Яшечке своем как в себе самой уверена!

— Мужик тогда только надежен, когда хорошо стреножен.

— Без любви, Нюрочка, никакие путы удержать не смогут.

— Не скажи! Сперва штемпель на бумаге, потом… детишки малые. Из такого невода не всякому лещу выскочить удается. Половина людей на свете без этой твоей любви живут, не бесятся и не весятся.

— Ошибаешься ты, Аннушка, потому что сама ни разу не влюблялась. Вот придет твой черед — на крыльях летать будешь.

— Кто на меня глянет? Да я и на бабу не похожа. Из грузчиковых штанов выпросталась — матросские надела.

— Подруженька моя милая, — прильнула к ней Рухлова, — тебе оттого так кажется, что цены себе настоящей до сих пор не знаешь. Вот закончится война, сделаем тебе завивку, наденем шелковое платье и туфли вот на таких каблучищах, все женихи ахнут.

— Твоими бы устами, Вера, да мед пить…

Они поднялись на крыльцо дома, в котором размещался кубрик экипажа «Волгаря».

— Вот доставила пропажу, — сказала дневальная Антонине Шестопал.

— Завтра пойдешь в наряд рабочей по камбузу, — сообщила та, не глядя на Рухлову.

— И только для этого ты за мной розыск посылала? — удивленно фыркнула Вера.

— И еще предупреждай, когда уходишь! Ясно?

Дневальной разрешалось спать от отбоя до подъема, но Анна, погасив свет, тихонечко выбралась на свежий воздух. Поднялся ветер. Где-то далеко над морем заполыхали тревожные зарницы.

Хороня в ладонях огонек спички, закурила. Разные мысли будоражили душу. Подумалось о том, что давненько не было писем из дому. Как там горе мыкают ее старики? Потом вспомнила, что собиралась залатать Алесю продранный карман. Не забыть бы утром, когда мальчишка заявится…

Опять скрипнула дверь. Анна подняла голову. И опять на крыльце появилась Антонина в накинутом на плечи бушлатике.

— Меня, чоль, проверять вышла? Думаешь, в кусты к кому-нибудь убегла? — грубовато хохотнула Анна.

— Да разбегись вы хоть все во все стороны, — отмахнулась Антонина. — Мало у меня забот, чтобы еще вас в потемках караулить.

Присела рядом с Помешкиной, почуяла табачный дым.

— Опять куришь? А ведь слово давала…

— А че мне боле сладкого-то в жизни осталось?

— Другим тоже не слаще… Слушай, Нюся, — заговорила помолчав. — Серьезно это у них?

— Куда уж серьезней, — поняв ее вопрос, ответила Анна. — Жениться он на ней собрался. Родители благословение прислали.

— Не пара она ему…

— Ну это как сказать! Путевый мужик возьмет в руки, всю дурь из башки выколотит. А он к тому же кавказец. Насмотрелась я на них в Астрахани. Женка хвостом крутанет — кинжал в бок получит.

— Глупости ты городишь… Пошли-ка лучше спать.

Утром о косяк двери девичьего кубрика несмело поскреблись.

— Никто не нагишом? — спросила Помешкина. — Ктой-то в гости жалует.

Она вышла в коридор.

— Тут один морячок тебя, Тамарка, спрашивает! — объявила возвратясь. — Парень, я вам скажу, хоть куда!

— Чего ты мелешь попусту? — рассердилась Чесалина.

— Ступай же, он ждет!

Рулевая скрылась за дверью, а к дневальной подскочила Вера Рухлова.

— Кто это, Нюра? Матрос или командир? Ишь ты, тихоня-то наша тоже, выходит, времечка зря не теряла!..

— Бросьте вы турусы разводить, — одернула их Антонина Шестопал. — Человек, может, по делу пришел.

В кубрик заглянула Чесалина.

— Это сигнальщик с поста, что на Долгой косе. И не ко мне он вовсе, ко всем нам. Заходите, Вася! — обернулась к невидимому пока гостю.

Сдернув бескозырку и сжав ее восьмеркой в кулаке, порог переступил высокий краснофлотец в чистой полотняной форменке и в таких наглаженных брюках, что об стрелки, казалось, порезаться можно.

— Здравствуйте, девушки! — кивнул чубатой головой. — Я из хозяйства мичмана Павлюка. Вы нам недавно харчишек подбрасывали. Портнов моя фамилия…

— Это тот, которому ты, Тамара, иголку с ниткой дала на память?

— Он самый! — обрадованно закивал моряк.

— Проходите в красный угол, товарищ краснофлотец, — напомнила всем о командирских правах Антонина Шестопал. — Угощать, правда, нечем. По аттестату в столовой питаемся. Табака тоже не держим.

— Насчет цигарки можем расстараться, ежели хорошо попросит, — сказала Помешкина.

— Спасибо, некурящий я.

— Что за мужик нонче пошел? — завелась вдруг Анна. — Не курит, не пьет, усов не носит. Помажь его духами, и можно одежей махнуться!

— Почему же не пью? — обиделся Портнов. — Я от своих наркомовских не отказываюсь.

— Иди к дневальной тумбочке, Помешкина! — добавила металла в голос Антонина.

— Я по служебным, делам в Ейске, — по-своему истолковав ее суровость, заторопился гость. — Так вот мне ребята наказали вас разыскать. Подарок передать велели.

— Какой подарок? Где же он? — оживилась Рухлова.

— На улице оставил. Орет во всю дурнинушку.

— Кто орет? Подарок?

— Он самый. Я сей минут!

И тотчас приволок небольшой брезентовый мешок-кису, из которого послышалось мяуканье.

— Кошка?

— Точно. Тот самый кот, который от вас на косе дезертировал. Возвращаем беглеца в целости-сохранности.

Он развязал мешок, тряхнул легонько, и на пол выпрыгнул полосатый котище с гладкой лоснящейся шерстью.

— Неужели наш, трофейный? — удивилась Рухлова.

— Он самый, не сомневайтесь. Как он у вас звался, мы не знали, потому в Тихона переиначили. Тиша-Тиш-Тиш! — позвал он. Полосатый, картинно выгнув спину, ответил снисходительным «мр-ры». Чувствовал себя кот в незнакомой обстановке превосходно, важно расхаживал по кубрику, принюхивался к углам.

— Он тогда безымянным остался. Пускай будет Тихоном. Когда только вы его так раскормить успели?

— Сам жировал. Возле поста, еще при фрицах, крыс развелось уймища, как Тихон всех подчистую порешил. Ну и от нас кой-чего перепадало.

— А ведь был шкыдла шкыдлой.

— Как дела у вас там, на косе? — спросила Антонина.

— По-разному… — заметно помрачнел Портнов. — Пропахали они нас недавно. Пятерка «юнкерсов» прилетела. Нам еще ничего, одного плотника приписного задело, легонько, а вот пушкарям досталось. Орудие им повредили, троих поранило, а старшину батареи насмерть убило.

— Это который армянин, веселый, разговорчивый такой? — ахнула Рухлова.

— Того самого, Геворкяна. Трое детишек у него в Нахичевани осталось.

— Маленькие, наверно, совсем? Он же сам еще не старый был. Бедные ребятишки!..

— Сирот война понаделала.

— Государство поможет вырасти. Раздетыми и голодными не останутся, — сказала Дуня Гультяева.

— Вырасти-то вырастут, а вот уж отцовской рукой по голове никто больше не погладит… — Он глянул на большие наручные «кировские» часы. — Катер скоро, двигать мне пора… Товарищ старшина второй статьи, — смущенно обратился к Антонине Шестопал, — вы позвольте Тамаре, то есть краснофлотцу Чесалиной, меня до причала проводить?

— У ней у самой разве языка нет? — неодобрительно покосилась Антонина на подчиненную. Та лишь как-то странно усмехнулась в ответ.

На улице продолжал задувать суховей. Беззвучными взрывами поднимались к небу пыльные вихри.

— Дождичка бы сейчас хорошего, — сказал Портнов.

— На бербазе у нас прошлой ночью деревянный сарай дотла сгорел. Полыхнул как перестоялый сноп… — Тамара запнулась и покраснела.

Некоторое время шли молча. Чувствовалось, что моряк волнуется. Уши его порозовели, на скулах играли желваки. Вдруг он сказал:

— Знаете, Тамара, с тех пор, как я вас тогда на мысу увидел, никак забыть не могу.

Тамара быстро взглянула на него, опустила голову, усмехнулась недоверчиво.

— Неужто я такая неотразимая?

— Для меня — да!

Девушка покачала головой.

— Да вы, похоже, бабский угодник…

— Не надо так, Тамара, просто вы мне очень нравитесь. В сентябре замена нам придет на Долгую. Я радист, меня должны сюда прислать, на узел связи. Будем тогда встречаться?

— Хотите раз, два и в дамки?

— Лично я готов хоть сегодня расписаться!

— Шутите, Вася? Второй раз в жизни встретились, и сразу так вот.

— На войне один раз за три считается! А ей, проклятущей, скоро каюк придет. Под Курском вон бьют фашиста в хвост и гриву. Слышали, наши Орел, Белгород освободили! Радио передавало: в Москве по такому случаю артиллерийский салют произвели. Кончим воевать, Тамарочка, отвезу я вас на Рязанщину, в деревню свою, Ольховку, на берег реки Прони. Изба у меня новая, рубленая, пятистенная, в сороковом году всего поставили. Встретят нас мама моя с младшей сеструхой Галинкой. Рады будут, так что и представить себе нельзя! Ваши-то родные где проживают?

— Мои все здесь, на «Волгаре».

— Не понял?..

— Одна я. Детдомовка.

— Нахлебалась, значит, лиха досыта. Я и сам не на пшеничных калачах рос. Отца кулачье с каменюкой на шее в омут бросило. Сельсоветчиком он был. Потому я сызмальства в работе, как в рубашке. Дай срок, Тамарочка, заживем мы многим на зависть! Отмилуемся не только за войну, но и за все горемычное наше детство.

— Верю, хороший ты парень, Вася. Только такие дела так быстро не делаются. Да и время сейчас для шуров-муров совсем неподходящее.

— Я же серьезно, Тамарочка!

— И я серьезно. Наверное, вы меня за девчонку принимаете, а я успела и замужем побывать, и овдоветь до срока.

— Какое это имеет значение!

— Имеет, Вася. Ну прощевайте, вон вам уже с причала руками машут.

— Ничего я не понял! Об одном прошу, не решайте сгоряча, подумайте хорошенько, Тамара, — торопливо проговорил Портнов и побежал на катер, с которого несся резкий звук сирены.

А Тамара Чесалина долго смотрела вслед маленькому валкому кораблику, пока он не скрылся за развалинами защитного мола.