Древний стишок о знаках зодиака крутился в голове Хирста, и это всё, что было у него в голове.

«Дева и Весы… Да… И к тому же, она очень красивая, — думал Хирст. — Но ей не положено держать Весы. Всё неправильно. Весы идут потом, и затем Стреломёт-Скорпион и Лучник-Стрелец… А, неважно, это не весы, там пара больших золотых звёзд, и она опускает их, и они сливаются вместе. Теперь только одна, и вообще не звезда на самом деле. Это отполированный металлический кувшин, отражающий свет, и…»

Дева улыбнулась.

— Доктор сказал, что ты приходишь в себя. Я принесла тебе что-нибудь выпить.

Реальность рывком вернулась к Хирсту.

— Ты Кристина, — сказал он и попытался сесть. У него кружилась голова, и она помогла ему, а он договорил: — Полагаю, она не долетела.

— Что?

— Граната. Последнее, что я помню, как Шеринг… Подожди. Где Шеринг?

— Сидит в гостиной, обрабатывает синяки. Да, она не долетела, но я не думаю, что телекинез значительно в том помог. У нас никогда не получалось уверенно контролировать материю. Вот так-то. Ты в порядке?

— В штатном режиме. Как вы нас вытащили?

— Конечно, граната обрушила вход — нам пришлось пробиваться сквозь внешнюю стену. Нам никто не мешал. Все люди Беллавера уже вернулись к своим кораблям. Они думали, что ты погиб, и, честно говоря, мы тоже так думали. Но ты не вполне «чувствовался» мёртвым, поэтому мы выкопали тебя.

— Спасибо, — сказал Хирст. — Полагаю, теперь они осознали различие.

Он лежал в корабельном лазарете. Под бессистемный грохот и вибрацию боковых тяг они пробивали себе путь через Пояс, причём на высокой скорости. Хирст ментально «выглянул» в космос. По следу шли буксиры и яхта Беллавера, но на этот раз только у яхты был шанс. Буксиры безнадёжно отстали.

— Да, они скоро узнали, едва мы вас вытащили, но, если повезёт, мы от них отделаемся, — сказала Кристина. Она присела у койки, откуда могла видеть его лицо. — Шеринг тебе рассказал о корабле.

— О зведолетё. Да. — Он вглядывался в неё и внезапно расхохотался. — Ты совсем не богиня!

— Кто сказал, что я богиня?

— Шеринг. Или, по крайней мере, его разум. Десяти футов высотой и увенчанная звёздами — я тебя боялся. — Он придвинулся ближе. — Хотя, твои глаза… Они злые.

— Такие будут и у тебя, — парировала она, — когда повоюешь с Беллавером с наше.

— Есть ещё кое-что, чего я не понимаю. Почему вы строите корабль, почему вы держали его в секрете от всех, а не только от Беллавера, что вы планируете с ним делать — и как ты попала в братство.

Она улыбнулась.

— Метод Зейца был создан для спасения жертв крушения, замороженных в глубоком космосе. Помнишь? Многие из нас никогда не входили в дверь ни невинными, ни виновными. Но это не играет роли, когда ты вернёшься оттуда, — она накрыла его руку своей. — Ты быстро учишься, но ты лишь на пороге. Для разговора нам не нужны слова. Открой свой разум…

* * *

Он так и сделал. Поначалу это ничем не отличалось от того контакта, который был у него с разумом Шеринга или с Кристиной до «Счастливого Сна». Мысли приходили к нему ясно сформулированными: ты хочешь знать, почему мы построили корабль, что мы планируем с ним делать, — и только через некоторое время он понял, что слова кончились, и он воспринимает эмоции Кристины, её воспоминания и соображения, её разочарования и её мечты так же просто и непосредственно, как если бы они были его собственными.

«У тебя ещё не было времени, — говорили они ему без слов, — понять, насколько ты одинок. Ты не пытался, как большинство из нас поначалу, снова стать человеком, вписаться в жизнь, как будто не было провала во времени, как будто ничего не изменилось. Ты не видел, как люди вокруг тебя стареют, в то время как у тебя едва добавляется седых волос. Тебе не приходилось переходить с одного места на другое, с одной работы, от одной группы друзей к другой, потому что рано или поздно они начинают чувствовать, что с тобой что-то не так. Тебе не нужно было скрывать свои новые силы, как ты скрывал бы болезнь, потому что люди станут бояться и ненавидеть тебя, возможно, даже убьют тебя, если узнают. Вот почему существует братство. И вот почему мы строим корабль… Символ полёта. Символ свободы. Вселенная далеко за пределами воображения, переполненная множеством цветных огней, с новыми мирами, где люди могли бы построить своё собственное общество внутри человечества. Никаких границ, за которые не осмелится выйти разум. Всё пространство, всё время, все знания — свободно!»

Он снова видел те широкие тёмные моря между звездами. Его разум мчался вместе с её сквозь пылающую холодным огнём туманность, огибал, ослеплённый и ошеломлённый, созвездие Геркулеса, в восторженном восхищении взирал на великолепную спираль Андромеды — возможно, уже не за гранью досягаемости, ибо что такое время и пространство для неосязаемых сил разума?

Затем этот безумный полет прервался, и взамен появилось меньшее видение, туманное и только наполовину осознанное: дома и улицы, место, где они могли бы жить и быть такими, какие они есть, открыто и без страха.

«Теперь ты можете понять, — спросила она его, — что они станут думать, если узнают о корабле? Можешь ли ты понять, как они будут бояться, что мы колонизируем что-нибудь вдалеке, бояться того, что мы можем сделать?»

Он понял. По меньшей мере, если правда станет известной, то лазари больше никогда не будут свободны. Их схватят и станут тестировать, изучать и читать о них лекции, их узаконят, ограничат, поставят под управление и начнут использовать. Они могли бы честно оплатить свой корабль и любые другие успехи, которых могут достичь, но им никогда не позволят их использовать.

— Но прежде всего я должен узнать, кто убил Макдональда, — с внезапным яростным воодушевлением провозгласил Хирст. — Шеринг объяснял про скрытые впечатления. Я готов.

Она поднялась, не сводя с него печальных глаз.

— Нет никакой гарантии, что метод сработает. Иногда получается. Иногда нет.

Хирст подумал об измождённом седовласом человеке, который стоял в ногах его кровати.

— Он сработает. Должен сработать.

— Если не получится, я своими руками вырву из Беллавера правду, — добавил он.

— До этого может дойти, — мрачно сказала она. — Но мы будем надеяться, что удасться этого избежать. Лежи спокойно. Я всё подготовлю.

Часом позже Хирст лежал на мягком столе посреди лазарета. Корабль вертелся, вилял и прыгал в каком-то безумном танце, и Хирста привязали к столу, чтобы он не свалился. Он знал, что корабль с четырьмя связавшими разумы пилотами и лётными эсперами лавировал в самой плотной из роевых зон Пояса, пытаясь перехитрить Беллавера. Двое других удерживали Вернона слепым, и надеялись, что либо сам Беллавер, либо его радиолокационная система не справятся. Хирст это знал, но теперь это ему уже не было интересно. Он едва сознавал броски корабля. Ему дали какой-то наркотик, и он лежал расслабленный и безвольный в приятном отсутствии всех забот, смутно различая склонявшиеся над ним лица. Наконец он закрыл глаза, и даже они пропали.

* * *

Они с Макдональдом пересекали равнину метанового снега в свете Колец. Сначала всё представлялось слегка расплывчатым, но постепенно память прояснялась, пока он не осознал каждую крошечную деталь гораздо более чётко, чем воспринимал тогда: текстуру материала, из которого был сделан костюм Макдональда, бесконечно малые тени, подчёркивающие каждую ямочку на снегу, детальные ощущения прогулки в свинцовых ботинках, шёпот и свист кислородной системы. Он опять поссорился с Макдональдом, не пропустив ни слова. Он забрался с ним в башню подъёмника номер три и изучил сигнальные лампочки, и, улыбаясь, присел на скамейку, чтобы подождать.

Он вспотел в этом скафандре. Он примет душ, когда вернётся в каюту. Ему хотелось курить. Шлем наполняло неумолчное ворчание и проклятия Макдональда. Он слушал их с наслаждением. Да чтоб ты шмякнул себя своим тупым молотком. И желаю тебе утешаться твоей удачей… Зачесалось под левой рукой. Он надавил правой рукой на скафандр и завозился. Это не принесло никакой пользы. Чёртовы скафандры. Чёртов Титан. Счастливая Елена, вернулась на Землю с детьми. Хотя зарабатываю хорошие деньги. Скоро я смогу вернуться и жить по-человечески. Теперь чесался нос, а Макдональд всё ещё ворчал. Появился слабый намёк на звук, и потом провал, потом ничего, темно, холодно, внезапная слабость, сильная слабость, провал. Ничего, ничего. Я прихожу в себя в холодной тишине и смотрю в шахту на Макдональда, а он мёртв.

Вернись немного назад. Медленно. Вот, правильно. Легонько. Назад, к Елене и детям.

Везёт Елене, на солнышке и на тёплом сладком воздухе. Везёт детям. Но мне тоже везёт. Я скоро могу к ним вернуться. Мой нос чешется. Почему нос всегда зудит, когда на тебе шлем или руки перемазаны жиром? Слушай Макдональда, проклинающего ремень, проклинающего инструменты, проклинающего всё, что видит. Шаги? Воздух разреженный и ядовитый, но он проводит звук. Кто-то входит за моей спиной? Доля секунды, нет времени посмотреть или подумать. Удар. Холод. Темнота. Ничего.

Давай вернёмся ещё раз. Не торопись. У нас есть всё время в мире. Вернись к шагам, которые ты слышал позади.

Едва расслышал. А потом мне черно и холодно. Жёстко. На полу. Лицо давит на шлем, холодно. Лежу ничком. Надо встать, надо встать, опасность. Далеко. Не могу. Крик Макдональда.

— Оставь в покое лифт, что ты делаешь, Хирст? Хирст!

— Заткнись, жадный маленький человечек, и слушай.

— Ты не Хирст… Кто ты?

— Не имеет значения.

— Я знаю, ты от Беллавера. Беллавер послал тебя украсть титанит. Ну, ты его не получишь. Он там, где его никто никогда не достанет, пока я не покажу как.

— Хорошо. Очень хорошо, Макдональд. Это-то я и хотел знать. Видишь ли, нам титанит не нужен.

Снова крик Макдональда, и с рёвом и грохотом разорванной цепи спускается лифт.

Тяжёлые шаги, вздрагивание пола под головой.

Кто-то переворачивает его, говорит с ним, нагибается ближе. Серый и холодный свет. Хирст пытается очнуться. Не может. Человек доволен. Он бросает Хирста и уходит, но Хирст увидел его лицо внутри шлема. Он слышит, как незнакомец орудует какой-то металлической штукой из инструментов и слегка посвистывает при дыхании. Макдональд больше не кричит. Время от времени он всхлипывает. Но Хирст увидел лицо убийцы.

Хирст увидел его лицо. Он видел…

— Успокойся, Хирст. Не торопись.

Елена мертва, это Кристина склоняется над ним.

Хирст видел лицо убийцы.

Это — лицо Вернона.