Я ударилась плечом и лицом об острые неровные обломки, когда мы приземлились рядом с домом. Женщина и ее ребенок закричали, а я стряхнула осколки и поднялась. Она прижимала ребенка к груди и рыдала. Я услышала, как позади меня что-то зашуршало, и глаза женщины в ужасе распахнулись.

– Беги, – сказала я, указывая на заднюю дверь. – Беги же!

Не теряя времени, женщина вскочила на ноги и выбежала за дверь, крепко прижимая к себе ребенка.

Мурашки побежали по коже, когда я услышала, как муррак крадется за мной. Я повернулась к нему лицом и посмотрела вверх… и еще выше. Он стоял надо мной, грязь, дерево и камни сыпались с его экзоскелета. Его клешни открывались и закрывались, пока он смотрел на меня сверху вниз. Большое кристаллическое щупальце существа метнулось ко мне, обвилось вокруг меня, сковывая мои руки и полностью лишая возможности шевелиться. Я захрипела, пытаясь вырваться из удушающей хватки. Множество ног существа вонзилось в землю. Оно раскрыло свои клешни, и по моему лицу разлилась смертельная боль. Из его пасти вырвался свет, который скользил по мне в поисках того, за что зацепиться. Мое тело напряглось в ожидании, но… я ничего не почувствовала. Не было ни боли, ни натяжения, когда он пытался поглотить мою душу.

Тварь остановилась и сомкнула челюсти, удивленно задрав свою массивную голову. Усики на его черепе зашевелились, словно пытаясь что-то учуять, а его черные как ночь глаза расширились.

– Пустота, – сказал он задыхающимся голосом, прежде чем отбросить меня.

Я приземлилась на корточки, в замешательстве нахмурив брови, а муррак попятился. Я была не уверена, но мне показалось, что он смотрел на меня так, словно чудовищем была я.

– Что?

Перед моими глазами сверкнула серебряная молния, и кровь существа брызнула мне на лицо. Голова муррака упала на землю, а за ней и его тело. Я увидела, как дергаются отвратительные лапы, и это слово снова и снова крутилось у меня в голове. Каждое проклятое чудовище видело меня и говорило то же самое.

Пустота.

Пустота.

Пустота.

Смех оракула эхом раздался у меня в голове.

– Думаешь, ты можешь прикоснуться к смерти, девочка, и она не возьмет ничего взамен?

Самкиэль нежно тронул меня за локоть и повернул к себе. Его глаза горели беспокойством, когда он осматривал меня. Я застыла на месте, не могла ни думать, ни дышать, и не из-за этой проклятой букашки, а потому, что я наконец-то все поняла.

– …анна? – Его голос вернул меня в реальность, в ушах зазвенело. – Дианна, посмотри на меня. Ты не ранена? Как ты себя чувствуешь? – Он схватил меня за подбородок, чтобы я посмотрела на него. – Ты чувствуешь…

– Цена воскрешения, – сказала я дрожащим голосом.

Его бровь подскочила.

– Что?

– Ты говорил, – я проглотила ком, подступивший к горлу. – Все они говорили.

Это объясняло, почему я никак не могла утолить голод, почему ничто не облегчало зияющую пустоту в груди, почему я с трудом сопереживала кому-либо, кроме него.

– Дианна, о чем ты говоришь?

– Ты умер, – выпалила я.

Он посмотрел на меня так, словно я дала ему пощечину, но я продолжила.

– В том туннеле ты умер. – Мое сердце бешено колотилось, а дыхание стало прерывистым. – Ты этого не помнишь. Думаю, потому, что все произошло слишком быстро, но ты умер, и я держала твое тело на руках и ненавидела все вокруг. Поэтому я умоляла и просила дать мне шанс, и Реджи дал мне его. Я обещала в том туннеле, в том проклятом холодном туннеле, что, если мне тебя не вернут, я разнесу вселенную на атомы. Я не шутила. Наша метка появилась, обожгла мой палец, а затем исчезла. Ты задышал и… и… и…

Я дрожала. Все, что случилось в последние месяцы, нахлынуло на меня. Я была так чертовски глупа, не усомнившись, не задумавшись, удастся ли мне выбраться без последствий. Слова просто продолжали литься из меня, и я не могла остановить их.

– У воскрешения есть цена, и моя такова. Каждое существо из Потустороннего мира сказало мне это, но я не воспринимала это, не поняла. – Я указала на мертвое тело муррака. – Он тоже сказал. Пустота.

– Твоя душа. Цена моего спасения – твоя душа, – сказал Самкиэль, и я вздрогнула.

Он стиснул зубы и сжал кулаки. Чистый, яростный гнев в его глазах почти затмил глубокую печаль.