Прежде чем ехать на подстанцию, Иван в ларьке купил упаковку баночного пива, потом ослабил гайку регулятора зажигания и сдвинул его по стрелке в сторону значка «—», отчего жигулевский полуторалитровый движок начал покашливать и при перегазовке выделять сизые клубы из выхлопной трубы. Машина пошла вяло, ход набирала медленно и на каждое нажатие на педаль газа пыкала недогоревшим бензином.

Иван подкатил к подстанции. Он помнил слова заведующего: «На площадке не хватает мест для служебных машин, поэтому личный транспорт остается за воротами».

В шоферском крыле, в курилке сидели пятеро водителей, из которых четверо играли в домино, а один «болел» и ждал, когда освободится место. Ивана поприветствовали, не отрываясь от игры. Он несколько минут подождал окончания партии, наконец, смущаясь, произнес:

— Ребята, в жигулях кто разбирается?

— А чего? — отозвался один из водителей, жуя и перебрасывая потухшую беломорину из одного угла рта в другой. — Чего случилось-то?

— Да я не пойму, бензин, вроде стандартный вчера было все нормально, а сегодня при свете дня заметил, как газану — дымит! — пожаловался Иван с видом дилетанта. — Помогите разобраться!

Среди игроков никакой реакции не возникло.

Иван терпеливо ждал. Шофера о его просьбе не вспоминали и не отвечали. Они вообще произносили только те слова, что относились к игре: «дуплюсь!», «рыба!». Уйти в медицинское крыло можно, но тогда они начнут новую партию, а к машине не пойдут. Иван понял, что среди играющих сидит бригадир и только от него зависит, можно загнать машину под ремонтный навес или нет.

— Вань! — оторвал взгляд от доминушек тот дядька, что постарше, и к которому остальные шофера обращались вежливо «Бугор», — ты закати пока машину на яму, и ключи мне оставь. Мы посмотрим, не жди. Жигулевский моторчик посмотреть — это ж как в любимом конструкторе «Школьник» поковыряться — всегда в радость!

Расположившись в одиночестве на кухне, Иван обдумывал события прошлой ночи, когда Москвичов по пути к Иванову дому расспрашивал о добытых сведениях. Лица полковника он не видел, тот вел машину. На беседу у них было не больше получаса.

Кратко доложив все, что услышал, Иван не стал делать никаких выводов. Ждал, что скажет полковник. Тот какое-то время молчал. Потом медленно сказал, так, чтобы Иван понял:

— Все это подтвердило мою догадку. Если я правильно понял, ежемесячно Никитин отдает крыше больше полуторы тысяч долларов. Это немало. Покровителей его мы не можем вычислить. Пока не можем. Любая фамилия, имя, кличка — все может иметь значение. То, что люди хотят спокойно работать и не бояться — не наказуемо, но поборы это чистый рэкет. Привлечь самого Никитина как пособника бандитов — рекетиров или ту ОПГ, которой он платит — мы сможем, только если будет заявление от сотрудников, а из твоего рассказа я делаю вывод, что никаких заявлений не будет. — Москвичов по слогам произнес: — Ни — ко — гда.

— Да, — подтвердил Иван. — Все довольны, а на ЮАНа они просто молятся.

— Вот и продолжай работать. Нужны еще данные. Нужны связи ЮАНа, кроме этой… Бакировой. Про нее мы знаем, но там все очень сложно. Возьмем — вспугнем более крупную рыбу. А брать по сути не за что. То, что ее сынки наркодилеры и сами наркоманы — знаем. Пусть пока гуляют.

— А вы за ним можете последить? Телефон послушать?

— Иван, вы хоть немного в юриспруденции разбираетесь?

— Наверное, нет, — признался Иван.

— Тогда поясню, — Москвичов вел машину не торопясь по вечернему городу, — то, что сейчас происходит, включая твое задание, называется разработка. То есть сбор данных, на основании которых может быть возбуждено уголовное дело. Кроме подозрений у нас пока нет ничего, а их для прокуратуры мало. Нам нужны железобетонные материалы, чтобы получить разрешение на прослушку, наружку и прочее. Сейчас все на уровне самодеятельности. Понимаешь? Когда материала от тебя наберется достаточно, чтобы твой рапорт лег в основу возбуждения дела, тогда я смогу обратится к прокурору. А пока нет.

Иван согласился с логикой полковника.

— Тот факт, что заведующий собирает с сотрудников деньги для откупа у бандитов, может стать такой основой, если в прокуратуру, а не ко мне, обратятся сами сотрудники, но, как мы уже выяснили, рассчитывать на это не стоит. Факт, что с подстанции идет утечка наркотиков, тоже должен быть подтвержден, но «Антидурь» проверяла документацию и аптеку — все чисто, зацепиться не за что. То, что сотрудники подстанции мухлюют с вызовами и используют служебное время в личных целях, для заработка — под уголовную ответственность не попадает, только под административную, и этим должна заниматься администрация самой станции «Скорой». А они, видимо, тоже не заинтересованы в подобном расследовании. Особенно после дела Куперина. Слышал о нем?

— Нет, — ответил Иван, — кто это?

— Бывший главврач станции скорой помощи, он попался на масштабных взятках. Это было еще во времена СССР, после смерти Брежнева, когда страной начал управлять Андропов. Тогда много начальников пострадало. Дело то было довольно темное, многие до сих пор считают его сфабрикованным. Но нам сомневаться не положено. Например, откуда могли идти деньги для взяток, понимаешь? Сейчас, я бы предположил, что у него были свои заведующие, которые вот также собирали дань с сотрудников, но ничего такого в деле нет. Кто ему и за что давал, так и не ясно.

Иван не понял, поэтому спросил:

— В то время разве можно было работать на карман?

— На карман можно работать в любое время, — ответил Москвичов, — но ты прав, в то время это очень сложно было утаить. Сексотов было намного больше, мало того, добровольных, не таких как ты — за отсрочку от армии. Попробуй какой-нибудь заведующий вот так собирать деньги, как ваш ЮАН, анонимки бы горой лежали на столах, и не только анонимки, официальные рапорта. Попробуй врачи регулярно халтурить, компетентные органы сразу бы узнали об этом.

— Так, может быть и узнали? — спросил Иван, — или знали, но… — он вспомнил, что отец рассказывал, как в годы правления Андропова слетело немало больших начальников в партийном руководстве Москвы. — Я не хочу ничего предполагать. Вы-то во что верите, в реальную вину или в сфабрикованное дело?

— Не знаю. Мне сомневаться не положено. Работать не сможем, если будем сомневаться. — Москвичов остановил машину. — И тебе не советую. Чем больше будешь сомневаться, тем сложнее принимать решение. Если тебя мучают сомнения о моральности твоего задания, думай о главном: закон можно нарушать? Скажешь, нельзя, но… — ты не агент. Или никаких «но» и ты принимаешь правило «Дура лекс, сед лекс», или вся наша затея насмарку. Понял?

— Понял.

Москвичов перегнулся на заднее сиденье и протянул Ивану пластиковый пакет.

— Музыку любишь?

— Ну да, а что?

— Это плеер с кассетой, там я «АББУ» и «Скорпионс» записал. Возьми за привычку слушать музыку. Ходи с наушниками. И чтобы люди слышали, что там у тебя музыка.

— Зачем? — не понял Иван.

— Затем, что это универсальное подслушивающее устройство. Инструкция в пакете, прочтешь и сожжешь. Все просто. Сейчас объяснять не буду, долго. Сам разберешься. Машинка простая. Если кассета попадет в руки чужому — он на ней ничего не услышит.

Иван открыл пакет, вытащил неплохой магнитофон — плеер «Акай» с наушниками, довольно стильный, с эквалайзером и эффектами.

— Дорогая игрушка!

— Нам для ценных агентов ничего не жалко, — улыбнулся полковник, — Ну, иди, отдыхай. — Он протянул руку на прощание.

Иван пожал ее молча и направился к дому.

Он не сомневался в правоте полковника. Какие тут сомнения? Нельзя. Нужно наступить на горло своим симпатиям и работать. А главное, не торопиться с выводами. Все запоминать. Выделять из массы мелочей главное. Но при этом помнить, мелочь может оказаться ключиком, открывающим сундук с большим секретом. Понять бы только, где сундук, какая мелочь для него нужна и в какую сторону вертеть этот ключик?

Мама не спала. Она ведь не знала, где Иван и он ей не оставил никаких записок, когда его забрали в ГСП. Что Ивана удержало от такого, вполне естественного поступка? Он не хотел, чтобы тесть узнал о том, что Иван его обманул с заявлением райвоенкому об отсрочке. Если бы Москвичов его не забрал, ситуация вышла бы из под контроля, и разбираться, кто что сделал или не сделал, было бы уже некогда и незачем. А раз все вышло как надо, полковник решил проблему — то и звенеть об этом незачем.

«Сейчас нужно придумать, где я был и почему машина у подъезда», — думал Иван, пересекая двор. Как назло ничего путного в голову не приходило, и врать не хотелось. — «А скажу ка я правду. Да, в военкомате вышла накладка, меня забрали, потом разобрались с документами и отпустили. Чем меньше сочиняешь — тем лучше. А если уж врать, то достоверно. А сейчас ничего достоверного придумать не выходит. Куда я мог в седьмом часу срочно уйти? Никуда. Значит, оставляем девяносто процентов правды».

История про осужденного главного врача «скорой» пригодилась. Иван устроился в кухне с кружкой чая, и когда с вызовов появились врачи, ему не было нужды выдумывать тему для разговора.

Вот в кухне появился Сидорчук, поприветствовал Ивана, нырнул в холодильник, вынеся оттуда пакетик с банками и лотками. Пока он разогревал на плите еду, Иван спросил:

— Андрей Геннадиевич, а вы работали на скорой в начале восьмидесятых?

Сидорчук чуть обернулся, одним глазом присматривая за кастрюлькой с супом, ответил:

— Да, только пришел на «скорую», а тебе зачем?

— А вы что-нибудь знаете о деле Куперина?

— Николай Михалыча? Которого посадили?

— Да.

— Ну, кое — что знаю, а тебе зачем?

— Интересно, вы много знаете осужденных главных врачей? А я про него вообще только вчера услышал.

— От кого? — спросил Сидорчук, наливая подогретый супчик в миску.

— Да, вы их не знаете, случайный пассажир. Подвозил и разговорились. Он только и сказал, что на «скорой» жулье одно работает, а первый жулик — главный врач Куперин! Мол, за дело и посадили. Я обиделся на этого дурака, даже расспрашивать не стал. А вот, чего-то вспомнилось. Правда это? — Иван импровизировал, но, как помнил, хорошую импровизацию нужно готовить. Тема разговора им была решена еще дома утром. Как и легенда, что о Куперине он услышал от случайного человека, имени которого он не знает. Так проще не вляпаться на деталях.

— Я знаю не больше остальных, да был такой. Очень говнистый дядька, такой важный, что ткни иглой — лопнет! Не толстый, но пузырь. Видел его пару раз. Боялись его и не любили. А когда его арестовали и посадили, некоторые даже радовались. Когда сказали, что за взятки, никто даже не сомневался. Хотя…

Иван ждал, но Сидорчук начал есть.

Чтобы тема не замылилась голодным врачом, Иван решил вернуть ее в разговор.

— Ну, какие взятки на «скорой»? За что?

Сидорчук посмотрел странным глазом на собеседника. Ничего не ответил.

А Иван продолжил развивать тему.

— В каком году его арестовали? В восемьдесят третьем?

— Кажется да. После смерти Брежнева. По — моему, весной восемьдесят третьего. — Припомнил Сидорчук, отрезая кусок черного хлеба.

— Ну и какие взятки на «скорой» в СССР? — упорствовал в сомнениях Иван. — Уж, наверное, его бы сто раз заложили.

— А ты про директора Елисеевского магазина слышал?

— Ну да, дело было шумное.

— А сколько времени он сам дань собирал с сотрудников и платил кому надо?

— Так то торговля, а не медицина. — Парировал Иван.

— Не хочу показаться сплетником, Ваня, — сказал Сидорчук, — Я тогда был вроде тебя — салага, и мне не доверяли больших секретов, а слухи, сам понимаешь, всего лишь слухи… На Куперина очень многие старые сотрудники обижены были, он это знал, и ты возможно прав, он не стал бы подставляться. Но… Но, что мне известно, так то, что каждый месяц наша заведующая отвозила секретарше главного врача некий конвертик. Причем, делала она это не особенно прячась, брала наряд на бригаду, чтобы ее отвезли к Центру. Что было в том конвертике или точнее, сколько там было, я не знаю. И не знаю, за что, откуда эти деньги она брала. Кто ей давал и за что. Меня не посвящали. Но были подстанции, где охотно разворачивались спецбригады, куда давалось новое оборудование, открывались ставки врачей и фельдшеров, но реальных людей не брали. Машины давали новые, теплые. А были как наши, где из десяти кардиографов работали два, и кислородные приборы старший фельдшер собирал из списанного хлама. А еще, были подстанции, с которых врачи и фельдшера уезжали в командировки за границу в посольствах работать. А с нашей — никого не посылали. Я не знаю, кто, кому и сколько давал, но сам понимаешь, даром, за красивые глазки и из идейных соображений главному это делать не логично. И вряд ли кто-то сообщал, сколько и кому дал за отправку Гриши Панайотова врачом посольства во Франции, а Василия Хоменко в Монголию. Так?

Иван кивнул.

— Ты лучше Мишу расспроси, он старше меня и работать пришел еще в семидесятых, он, может быть, об этом деле больше знает.

— Он завтра дежурит?

— Нет, он здесь, в смысле, сегодня, может скоро приедет. Кстати, а ты-то чего притащился?

— Машину шоферам показать, задымила.

— Понятно. — Сидорчук принялся за второе.

— А наркотой в те годы торговать не могли? — спросил Иван.

— Мне это в голову не приходило, — Сидорчук задумался, — пожалуй, нет. Нас так запугивали. Очень хорошо помню, мы дрожали над каждой ампулой. Нет. Что — бы так организованно как сейчас, нет. Это сейчас можно, и хрен кто подкопается. Только грамотно карту оформляй, чтобы придраться было не к чему. А тогда очень строго было.

— А сейчас разве не строго?

— Что строго? — спросил врач.

— Наркотики списывать, — уточнил Иван. — Меня как тузик тряпку рвали за каждую ампулу, старший врач допрос с пристрастием устраивала. Соседей обзванивала, правда ли я из коробочки укол сделал? Требовала в карту двух свидетелей писать, что я точно всю ампулу ввел.

— Бред, — сказал Сидорчук, — самодеятельность. Нет таких приказов. В карте запись, подчеркнуть красным карандашом препарат в списке лечения и написать два рецепта, можно под копирку. Никаких свидетелей. А если ты на авто ночью приедешь, там переломанные все, какие свидетели? Хрень это. Твои прежние начальники сбрендили от бздительности. — Он так и сказал: «бздительности». — Никто тут с тебя никаких свидетелей требовать не станет. Хоть себе коли, а не больному. ЮАНу до фонаря. Попадешься — вышвырнет с подстанции. А не попался, делай, что хочешь, только карты оформляй правильно.

Сидорчук закончил обед. Он мыл посуду, когда по селектору донеслось, что у него вызов.

— Андрей Геннадиевич, — Иван вспомнил совет Штирлица, что собеседник помнит последнюю тему разговора, а он не хотел, чтобы Сидорчук запомнил, что они обсуждали списание наркотиков, — вы сказали, что старые сотрудники скорой Куперина не любили, а за что?

— Вот Мишка сейчас приедет, спроси его, я не успел проникнуться такой ненавистью к этому козлу. У Миши на него большой зуб, прямо клык тогда был. Он, когда Куперина взяли — на радостях жутко надрался. Никогда его таким счастливым не видел. Даже странно. Вот ты мне напомнил, и я теперь думать буду. Действительно, с чего бы?

— А вы его не спрашивали?

— Нет, — Сидорчук удивленно посмотрел на Ивана, и ясно было, что странность поведения старого друга ему только сейчас пришла на ум. — Он тогда сказал странную фразу: «Посмотри в глаза чудовищ». И я его не понял. Вот он приедет, ты его и допроси, что он имел в виду? А у меня, извини, вызов!

В кухню вошли двое еще не знакомых сотрудников подстанции. Коренастый темноволосый парень с выпученными черными глазами встал перед Иваном.

— Ты кто?

— Фельдшер, Иван Тупицын. — Иван привстал, поднимая руку для пожатия. Пучеглазый сделал вид, что не заметил руки, отошел к холодильнику.

— Так это ты теперь — персональный лекарь мамаши Бейкер?

Иван усмехнулся.

— Скажешь тоже. Просто удачно в вену попал.

— Ну, нет, — пучеглазый налил себе в кружку кефир, — она бы не зудела теперь всем, что наконец-то на подстанции появился нормальный фельдшер, а не рукожоп.

— Она что вызывала опять?

— Да она каждый день вызывает. — У пучеглазого на верхней губе остались белые кефирные усы. — То ноги болят, то подушку поправить, то в жопу поцеловать… затрахала уже. То солутану ей купи, потому что у нее закончился. ЮАН с ней носится как с золотой курицей.

— Может быть, сальбутамол? — удивился Иван, — зачем ей солутан?

— Пьет его, литрами. Он же отхаркивающий.

— А что у нее трое сыновей, сами купить не могут?

— А то! — пучеглазый, включил плиту и поставил чайник, — твари, воду выпили, а поставить нет никого. Жди теперь, пока закипит. Понимаешь, мы медики, в аптеке можем взять и пять флаконов и десять. И без рецепта. Нам продают.

— Зачем столько? — удивился Иван.

— Ты что, вчера родился? — пучеглазый еще налил кефир. — За пузырь солутана торчки хорошие деньги дают. Из него «винт» делают.

— Винт — это метамфетамин первитин? Эфедрон?

— Ну да. А мамаша солутан так глушит, из горла.

— Но это же вредно для сердца, — сказал Иван. — У нее и так гипертрофия правых отделов.

— Грамотный чо — ли? — собеседник заинтересованно смотрел на него.

— Ну, так, разбираюсь. У астматиков это характерное осложнение — легочное сердце. Как тебя зовут?

— А, да, извини, забыл. Александр Линдер, фельдшер. — Линдер шутливо «щелкнул каблуками» кроссовок и отдал честь.

— К пустой голове… — начал Иван, но Линдер его перебил.

— Брось, это в совке, а в американской армии отдают честь и без шапок. Все это условности. Честь моя, кому хочу, тому и отдам… и как хочу. — За Линдером вошел еще один незнакомый субъект, как и Сашка явно неславянской внешности. Тощий, с изрытым старыми прыщами лицом над выступающим кадыком и с огромными ушами как у котов ориентальской породы.

— Здгаствуйте, — сказал ушастый субъект, — Саша пгедставьте нас.

— Без пгоблем, — явно глумясь над ним, сказал Линдер, — позвольте пгедставить: доктор Песах Изгаилевич Пинскер, пгошу жаловать, но любить не обязательно, а это личный фельдшер нашей незабвенной и горячо нелюбимой Ма Бейкер — Иван Тупицын.

— Можно, Павел, — сказал Пинскер. Он прошелся по кухне, и от его ушей потянуло ветерком, как от лопастей вентилятора. — Так вот ты какой — севегный олень?! Наслышан… поздгавляю!

Иван заинтересованно следил за колоритной парочкой. На реплику доктора он скромно махнул рукой, пробормотав «ерунда».

— До сих пог, — сказал Пинскер, — мы с вами не совпадали сменами, Иван, что пгивело вас сегодня?

Иван заметил, что, во — первых, Пинскер старается употреблять поменьше слов с буквой ЭР, а во — вторых, не особенно переживает по поводу своей картавости.

— У меня движок задымил, — объяснил Иван, — попросил шоферов разобраться.

— Какая у вас машина? — осведомился доктор.

— «Жигули» — четверка.

— Советский автопром создает конструктор «сделай сам», или маслосъемные колпачки или зажигание, — вмешался Линдер. — Все делается для того, чтобы владелец мог получать удовольствие от ремонта своего ведра с болтами. Как было в СССР? Купил машину, учись ремонтировать! Или найди себе «дядю Васю» в гараже за поллитру.

— Саша, вы с ума сошли? За такие гечи вас в СССГ в кутузку бы отпгавили!

— А чего ж вы не смылись, Песах Израилевич? — зло отозвался Линдер. — когда еще был СССР, сейчас стали бы знаменитым правозащитником, жертвой кровавого сталинского, нет брежневского режима! А теперь поздно. Кому мы там нужны? Правда ведь, Брежнев был тиран красно — коричневый?

— У меня тут все пгедки похогонены, Саша, вы же знаете. И, действительно, кому я там нужен? В официанты не хочу, а вгачом мне там габотать не дадут. Вы чайник поставили? А пго Бгежнева не говогите, не было ничего кговагого. Вы должны помнить!

— Конечно, поставил! Суки, выхлебали кипяток, а подумать о людях ни у кого не шевельнется совесть. Помню я брежневский режим! Как людей не выпускали в землю обетованную! Попил кровушки иудейской проклятый коммуняка! Валерию Ильиничну посадил, гад!

— Совесть нынче не гентабельна, Саша, вы же сами говогили. Она дохода не пгиносит, одни убытки. А Новодвогскую не поминайте всуе. Больная она на всю голову.

— А то, что мы вместе работаем? Коллегиальность уже не учитывается? — Линдер вынес из холодильника два пакета: — Вот ваше кошерное, а вот мое — трефное. Питайтесь!

Пинскер тщательно отмерял ложкой порции чая и сахара в кружки себе и Линдеру. Он пальцем подравнял горку заварки, и сыпанул Линдеру, себе всыпал ложку с верхом.

— Песах Израилевич! — Линдеру, кажется, доставляло удовольствие так обращаться к доктору, — не жидитесь, мне четыре ложки сахара!

Иван пытался понять, все интермедия персонально для него, или эта пара иудеев постоянно так общается? Он не заметил, когда в кухне появился доктор Оболенский. Иван увидел, что тот уже сидит в углу, выковыривает изюм и отламывает от плюшки «Московской с маком» полосочки и отправляет в рот.

— Саша, мне кажется, вы от доктора Пинскера требуете невозможного, — сказал Оболенский. Он не стал объяснять своих слов.

Иван увидал, что полупрозрачные в солнечных лучах уши доктора Пинскера покраснели.

— Михаил Глебович, здравствуйте! — Тупицын из своего угла помахал рукой, приветствуя Оболенского.

— О! И вы тут? — Оболенский, уже полулежавший на стуле, сделал попытку оторвать зад, но не преуспел и вернулся в прежнее положение. — Какими ветрами?

— Случайно, машину починить заехал. Можно вас спросить?

— Можно. Спросите. — Оболенский немного перекатил свое тело, навалившись животом на стол. — А о чем?

— О Куперине.

Оболенский поперхнулся булочкой.

— О ком? — он помахал рукой, откашливаясь, давая понять Ивану, что он понял, а переспросил просто от неожиданности. — Что это вы о нем вспомнили? — спросил, откашлявшись, а Линдер и Пинскер поглощали свои запасы, не вмешиваясь в разговор, потому что время на обед ограничено.

— Да случайно узнал, — опять, как и Сидорчуку принялся объяснять Иван, — вот Андрей Геннадьевич мне кое — что рассказал, но немного. Мне интересно, а за что его старые сотрудники не любили?

— А за что его было любить? — серьезно и немного раздражено проворчал Оболенский, — во — первых, именно он объединил скорую и неотложку и нас стали гонять на все подряд, от прыща в носу до авиакатастроф. При этом очень скверно обеспечивали материально и зарплату долго не поднимали, народ побежал со «скорой». Потом он был невероятно высокомерен. Этакий удельный князь. И ходили слухи, что он обложил заведующих подстанций данью. За что, в конце концов, и посадили на восемь лет.

— Я не понимаю, Михаил Глебович, откуда врачи, заведующие могли брать деньги?

— Я не знаю, — ответил Оболенский, — может быть, мертвые души были, за которых они зарплаты получали или еще какие-то источники? Мы все тогда были уверены, раз посадили — значит, было за что. Андропов после Брежнева гайки заворачивал.

— А что значат ваши слова «Посмотри в глаза чудовищ»?

— Это Андрюша сказал тебе?

— Да, только не объяснил их значение.

— Чего ж тут непонятного? — вмешался в беседу Пинскер, — Миша имел ввиду пагтийных боссов и начальников в СССГ газных мастей, посмотгев в их глаза, вы могли увидеть свою судьбу. Не каждый готов был отважиться на это. Вот и Купегина не любили, потому что ничего кгоме пгезгения там увидеть не могли. Это все сохганилось со сталинских вгемен, стгах и высокомегие пагтийной номенклатугы к пгостым смегтным гядовым жителям и членам пагтии.

— Ничего я не имел ввиду, — раздраженно сказал Оболенский, — зря вы на Сталина наезжаете. Нашли козла отпущения. Обычный управленец — чиновник, причем довольно талантливый. Хотя, обычным я его зря назвал. Обычных там не было.

— Он палач! — запальчиво выкрикнул Пинскер, — сколько людей погубил!

— Это как посмотреть. — Спокойно ответил Оболенский, — с вашей позиции, да, но вы для него кто? Всего лишь один из двухсот миллионов клеток. И только.

— Каких клеток? — не понял Пинскер.

— Обычных клеток. Представьте себе, что страна — организм, который болеет, в нем возникают раковые клетки, которые очень хотят этот организм разрушить. Или даже не хотят, они об этом не думают, они просто жрут и размножаются, думают только о своем брюхе и развлечениях. Оставь их, пожалей, сохрани, прояви либерализм и дай им свободу высказываться и заражать другие клетки раком, и все — организм погибнет. А Сталин как хирург — взял и вырезал опухоль, а потом и метастазы.

— А может быть, это именно коммунисты были раком? — спросил Линдер осторожно. По его тону Иван понял, что он побаивается Оболенского и старается над ним не трунить.

— А вот тут работает закон отделения психиатрии, — усмехнулся тот, — кто первый надел халат, тот и доктор!

— А безвинные люди? — Пинскер покраснел, — Ваша аналогия неуместна, Михаил Глебович! Люди не клетки, и тем более не гаковые, нельзя к ним так относиться. Нужно учитывать мнение и пгава каждого.

— Ну, это ваше дело, — Оболенский, доедал булочку, — Я его не оправдываю. То, что ему партия дала безграничную власть, и он ею распоряжался как хирург — да, а разве он мог иначе? Ведь он сам прошел через тюрьмы царизма, и отлично знал, к чему приведет либеральное отношение власти к различным оппозиционерам. Вот и рубил скверну под корень. А что безвинные попадали под нож, так вы когда опухоль удаляете, здоровые ткани прихватываете? Можете не отвечать, каждому ясно, что это так. И скажу вам вот что, я общался с этими товарищами, многие из реабилитированных потом не корили «отца народов», а как ни странно понимали его жестокую внутреннюю политику и прощали. И упрекали не Сталина, создавшего систему, а тех, кто доносы строчил, да на чужих костях и сломанных судьбах себе карьеру делал. Вот, кто истинные гады и палачи. Вот с них и спрос должен быть. Потому что каждый за себя отвечает. Свою совесть и прячет потом.

— У вас в семье кого-нибудь репгессиговали?

— Да, — дядьку моего отца, — ответил Оболенский, — десять лет отсидел, как троцкист. И именно от него я потом узнал, что безвинных были единицы или десятки, а настоящих бандитов, воров, врагов и предателей сотни и тысячи. Да, дядьку посадили по доносу его сослуживца, тот метил на его место. Но к Сталину дядька претензий не имел. Удивлены?

— А остальные? — Пинскер не унимался. — А Разгон, Шаламов, Евгения Гинзбург — вы читали их книги?

— Читал кое — что. А разве они не были врагами советской власти? Не осуждали коммунистическую идеологию? Или вы думаете, что диссидентами они стали после лагерей? — Оболенский, опять разлегся на стуле, но уже через мгновения заскреб ногами по кафелю, придавая себе вертикальное положение. — Это их частное мнение, а я высказал свое частное мнение. Легче всего винить Сталина. Ты онколога обвини, который у тебя простату с раком вырежет — опухоль пожалей, она же живая и право имеет на жизнь! — Оболенский поднялся и вышел.

Иван в перепалку врачей, как и Линдер не встревал. Он уже слышал похожее суждение насчет Сталина и репрессий — что этого требовала обстановка внутри и вокруг страны. «Осуждать и обвинять нет смысла, — говорил отец, — это было жестоко, но необходимо. Теперь, если можно обойтись без репрессий, надо постараться обойтись без них». Это было до тех пор, пока не распался СССР. «Вот, — говорил отец, — мы все ослепли от ощущения ложной свободы! Либералисты! Доигрались! К ногтю надо было! А мы им — гласность, перестройка, новое мышление! Вот теперь пустили козлов к рулю!».

— А я все жду, когда нас, наконец, завоюют! — мечтательно сказал Линдер.

— Кто? — удивился Иван.

— Да хоть кто, — Линдер откусил полбутерброда и говорил с куском во рту невнятно, — лучше всего, если Америка, но можно и чтобы Германия. Вот под Китай не хочу. Язык трудный. Впрочем, они Дальний восток себе заберут, а мы, которые до Урала, наверное, достанемся просвещенной Гейропе.

— Меня дгугое беспокоит, — сказал Пинскер, дождавшись, когда Оболенский удалился, — Вы сами видите, что твогится на улицах, коммунисты пготестуют, боюсь снова будет пегевогот, и у Ельцина власть отбегут. Хасбулатов с Гуцким мутят в Вегховном совете, как бы они не отстганили нашего законного пгезидента. Понимаете?

— Может все — таки на ПМЖ в землю обетованную, Песах Израилевич? — не удержался подковырнуть Пинскера Линдер. — И я с вами за компанию. Вот только обрезание сделаю и бегом следом! А то вегнуться коммунисты и пгипомнят вам, как вы пагтбилет погвали! А я видел! Буду свидетелем на суде.

— Это не смешно, Саша, — Пинскер не возмутился на очередную подколку Линдера. — Думаете, мне так пгосто было это сделать?

Иван слушал. Он старался загнать свои эмоции как можно глубже. На лице его застыла немного глуповатая улыбка, и ею он пытался замаскировать брезгливость. Он смотрел на парочку, врач и фельдшер, и думал, что если Линдер и в курсе дел насчет бизнеса с наркотой на подстанции, то Пинскер точно трус, а точнее — страус. Он будет всегда говорить «Ничего не вижу, ничего не слышу!». Потому его и держит ЮАН.

Иван вспомнил о поборах.

— Слушайте, коллеги, — обратился он к сослуживцам, — а это правда, что нужно по сто долларов скидываться, чтоб наркотики не отбирали? Или меня разыграли как новичка?

Линдер, видимо, хотел опять что-то отмочить, но Пинскер его опередил.

— Увы, это пгавда.

— Хочешь жить — плати! — Сашка сложил грязную посуду, свою и доктора в раковину и принялся мыть. — Беспредельщики!

Кого Линдер имел ввиду, обозвав «беспредельщиками», он не объяснил.

— Как так получилось? — спросил Иван, — Заведующий объявил об этом на конференции?

— Да, — ответил Пинскер, — именно таки и было. Югий Александгович сказал, что у него есть компетентные люди, готовые обеспечить нашу безопасность, но за это нужно платить. Условие одно — платят все без исключений. Кгоме матегей — одиночек и габотающих пенсионегов.

— А что это за люди, он не сказал?

Линдер закончил мыть тарелки и, вытирая руки, повернулся к Ивану.

— Как сам-то думаешь? ЮАН ведь не из болтунов. Если сказал, что у него есть такие люди, можно верить — они есть и действительно, они обеспечат нам безопасную работу. Мне вот и в голову не пришло, спросить у него, кто они. Он все — равно не скажет.

— Ты прав. — Иван не стал настаивать и играть в сомневающегося новичка. — ЮАН и на меня произвел такое впечатление.

В кухню вошел «Бугор», протянул Ивану ключи от «Четверки».

— Мы там упаковку пива нашли, это для нас?

— Да.

— Мы так и поняли. Зажигание поправили, клапана подтянули. Колпачки в порядке, тысяч на двадцать еще хватит. Катайся!

— Какое пиво? — ревниво спросил Линдер.

— «Балтика — девять», — ответил Иван, — упаковка. Не деньгами же с ними рассчитываться. Ладно, я рад знакомству, Саша. До встречи. Поеду. — Он повернулся к загрустившему в углу и молчаливому доктору Пинскеру, — до встречи, Песах Израилевич.

Тот кивнул, проводил Ивана взглядом. Наверное, заводной Линдер его расстроил своими подколками насчет отъезда, или Оболенский рассуждениями о сталинских временах. Иван не стал даже пытаться разобраться в этой загадке. Новые знакомые сотрудники подстанции дали ему немало пищи для ума. Теперь бы понять, что к чему, зачем и почему.

После майских праздников город начал пустеть, детей и пенсионеров вывозили, кого в лагеря, а кого на дачи и в деревни. Впрочем, лагерей осталось уже немного, те, что активировались только в летние месяцы, еле — еле сводили концы с концами и все чаще уходили с молотка в частные руки, превращаясь в закрытые санатории, личные дачи и бордели. Так совершенно случайно Иван узнал, что продан заводской профилакторий, где время от времени в отпуске проходили лечение отец с матерью.

Машина действительно пошла намного лучше. Ивану показалось, что до того, как он намеренно разрегулировал зажигание, она тоже была не такая резвая. Он проезжал, не замечая поднятые руки, потому что больше всего хотелось приехать домой, сесть в тишине и подумать, что удалось сегодня узнать. Он представил, что работа секретного агента похожа на труд золотоискателя, который моет песок и по пылинке, по крупинке собирает золотые частички. Какие песчинки сегодня оказались в его лотке?

Он теперь не сомневается в том, что заведующий подстанцией связан с какой-то мощной группировкой, которая не задаром обеспечивает безопасность его сотрудников, то есть, как сказал Москвичов — крышует. Зачем оргпреступности нужна подстанция «скорой»? Конечно, полторы и две тысячи долларов в месяц деньги небольшие, но, как говорится, «курочка по зернышку».

Москвичов сказал, что «Антидурь» тщательно проверила подстанцию на предмет утечки наркотиков и ничего не нашла. Это нормально? В общем, да. Но это если не знать, как обычно бывает. А бывает как раз наоборот. Госнаркоконтроль набегает внезапно и непременно находит нестыковки в учетной документации, числе пустых ампул, которых чаще не хватает, из-за того, что они банально бьются так, что уже не предъявить для списания. Намного хуже, если оказываются лишние пустые ампулы, это уже грандиозный скандал, ибо на лицо мухлеж, причем умышленный. Так что любой аптекарь предпочтет, чтоб одной не хватало, чем одна будет лишняя. А тут все сходится тютелька в тютельку. Значит что? Значит, что на подстанции всегда готовы к проверке, то есть все косвенно указывает на то, что мухлеж идет и очень масштабный. Только вот как? Это предстоит выяснить.

Иван стоял на перекрестке и думал, налево — домой, или направо — на квартиру, которую ему дали по легенде. Логика и осторожность подсказывали — на квартиру. Чем больше интерес к Ивану на подстанции, тем вероятнее слежка. Он даже не пытался ее определить, интуитивно понимая, что, не имея в этом деле опыта, только вызовет больше подозрений своими неуклюжими попытками. А значит, нужно вести себя как можно естественнее, и только если слежка сама себя проявит, запомнить, кто именно и как следит.

Ивану предстояло принять главное решение — отзвониться и сказать «ничего не видел» или назвать фамилию мужчины и таким шифром потребовать встречи? Москвичов сказал, что чем реже они будут видеться, тем лучше для дела, к тому же, что особенного Иван ему может доложить? Еще раз факт поборов? Глупо. Подозрения, что на подстанции идет мухлеж с наркотиками? А для этого его и заслали, полковнику нужны доказательства, а не подозрения.

Иван решил, что пока он «ничего не видел» и лучше почитать «Щит и меч». Пользы больше.

Он позвонил маме, убедив ее, что с ним все в порядке, но сегодня он ночевать не придет, потому что хочет «побомбить». Мама очень не любит это слово и то, что сын занимается извозом — дело опасное, на улицах полно разных бандитов. Но спорить не стала, благословила: «Ангела — хранителя!». Вроде как благословила. Ивану стало неловко от того, что обманывал мать, но с другой стороны — он же не поехал «бомбить», а значит, с ним ничего не случится, и, пообещав ей это — он как раз сказал правду.

Полвечера он посвятил изучению плеера, выданного Москвичовым. На первый взгляд совершенно обычный «Акай». Красивый, с наворотами, кучей кнопок и лампочек. Но, из приложенной машинописной инструкции выходило, что этот плеер усиливает речь, если повернуть его торец в сторону источника, а эквалайзер работает как активный фильтр, отсекающий посторонние звуки, также есть возможность слушать через стекло, а нажав клавиши в особой комбинации, плеер начинает писать, причем так, что прослушать запись можно только на специальном магнитофоне с декодером.

Наигравшись с плеером, слушая происходящее на улице через окно, Иван решил продолжить чтение. Он преодолел половину первого тома романа «Щит и меч» и теперь прочитал историю знакомства Иоганна Вайса с Алексеем Зубовым — бывшим пограничником, действовавшим среди фашистов без прикрытия и связи, как агент — одиночка. Авантюрная натура Зубова очень понравилась Ивану. Ему показалось, что лучше брать пример именно с этого нагловатого и лихого диверсанта, чем с осторожного и вдумчивого, методичного Вайса. Он несколько раз перечитал историю Зубова, его внедрения и понял, что наглость — второе счастье, а ему, Ивану не хватает именно этой нагловатости и обаяния. Он умеет слушать, он учится разговаривать, вызывая собеседника на откровенность, но ему не хватает зубовского обаяния.

Уже засыпая, Иван вдруг с горечью подумал, что родители его воспитали слишком правильным, не хватало ему самой чуточки разгильдяйства и фатализма. Именно этими качествами отличаются привлекательные нахальные бандиты. За это их любят девчонки. Нужно избавляться от интеллигентского налета. Менять речь, внешний вид, походку, все. Но не резко. Это будет подозрительно окружающим. Он вдруг вспомнил первую встречу с Москвичовым — было в нем что-то этакое, поражающее, впечаталяющее и однозначно превосходящее любого человека. Вид. «Встречают по одежке», — подумал Иван. — «Завтра отдежурю, а послезавтра поеду в универмаг «Москва» или «Руслан» и приоденусь. Но не так, как Москвичов, и не как десятиклассник на выпуском вечере. Джеймс Бонд — пока тоже не подойдет. Нужно что-то брутальное, по современной моде. Но и не как одеваются братки в спортивные костюмы и кроссовки или кожанки. Это другая крайность. Вот завтра, на сутках и подумаю, что надо прикупить, с Люськой Шкребкой посоветуюсь. Она, несмотря всю свою страхолюдность, девочка со вкусом и в одежде знает толк.