Оксана прислала коротенькую записку:

«Ваня, приветик! Как ты там? У нас с Остапом все хорошо. Гуляем, загораем и пьем парное молоко! Не скучай! К осени вернемся. Привет свекрови! Целую, твоя Оксана».

«По — русски она пишет лучше, чем говорит». — Подумал Иван. Он не без оснований подозревал, что Пасюк — Пивторацкие нарочито коверкают украинским языком русскую речь. То ли она им не нравится, то ли стараются подчеркнуть своё малороссийское происхождение. Звучит этот субязык, конечно, смешно, также, наверное, в Америке звучит смесь английского и испанского из уст мексиканцев, и вероятно, американцы также снисходительно и с улыбкой относятся к местному американо — мексиканскому суржику.

Ночное дежурство с Люсей запомнилось, прежде всего тем, что Иван никак не мог вспомнить, о чем именно говорила Шкребко, потому что говорила она так много, что смысл рассказанного ускользал, сохранялось только Люсино журчание фоном ко всему происходящему. Как шум дождя или звуки леса.

Иван подвез Люсю к метро и уехал на квартиру, выданную ему Москвичовым. Несмотря на приказ ничего не записывать, а тренировать память, Иван взял тетрадь и постарался все — таки вспомнить, что же важного из огромного потока информации сообщила Люся? Он решил не ложиться спать, пока хотя бы не запишет темы, о которых она сообщила, что бы потом, «отмотав ленту памяти» назад, вспомнить детали ее рассказа, чтобы на следующем дежурстве переспросить.

Иван сварил кофе в джезве, которую нашел на кухне. Пока стоял у плиты перебирал по минутам, что происходило с ними, и что Люся в этот момент говорила.

Вот они сидят на кухне и Люся рассказывает о себе. Вот им принесли вызов «женщина 65 лет, АД [17]». Люся на мгновение замолчала, припоминая адрес и пациентку. Иван в тот момент решил переключить Люсю на тему его задания и спросил:

— А ты тоже платишь за наркоту?

Шкребко оторвалась от созерцания карты и спросила:

— В каком смысле?

— В смысле отступных, чтобы не грабили.

— Да. Сто долларов каждый месяц. — Судя по краткости и четкости ответа, Люся перенастраивалась на новую тему, и, как понял Иван, на это требовалось некоторое время. А может быть она старалась определить степень доверия? Видимо совместная работа с ЮАН и его довольно высокая оценка Ивана, как работника создали ему добрую репутацию, и теперь он вправе на откровенность любого работника.

— Сколько? — удивился Иван.

— Сто долларов с фельдшера, двести с врача. — Терпеливо пояснила Люся, — можно рублями по курсу, но лучше «зелеными».

Дальше они нашли водителя в ремзоне, который что-то обсуждал с другими шоферами, потом выехали, и Люся сообщила что-то. Что-то важное. Вот!

— Понимаешь, от ограбления деньги на самом деле не спасают. Леху вон прижали в подъезде, он отдал коробку. Только вот звонить нужно не в милицию, а ЮАНу, и все.

— Что все? — спросил Иван.

— Все, — Люся потянулась, невольно похваставшись замечательным бюстом, — когда вернулся на подстанцию, ЮАН отдал ему коробку с полным комплектом. Так будто никакого нападения не было.

— Это та самая коробка? — удивился Иван.

— Не знаю, как их отличить? Все одинаковые. Просто, когда Леша приехал, в диспетчерской стоит ЮАН и на столе лежит коробка с наркотой. «Вот, — говорит заведующий, — Алексей Иванович! Вы наркотики забыли в диспетчерской, заберите!». Вот так. А Леша говорит, час назад ему нож к горлу приставили, и он эту коробку выдал, не сопротивляясь.

— Чудеса!

— Ну, да, что-то вроде.

— Но как?

— Я не знаю, и никто не знает. А ЮАН не объясняет.

— А ты что думаешь?

— Я думаю, у него есть какие-то знакомые в криминале, которым он отдает наши деньги, а они улаживают все проблемы.

— Логично. А кто-нибудь на подстанции знает этих его знакомых?

— Не знаю, — Люсе наскучил этот разговор, ей хотелось еще что-то рассказать. Иван это чувствовал, и как бы ни хотелось вытягивать информацию из напарницы, он вовремя сообразил, что подобная настойчивость любому покажется подозрительной.

Потом они лечили бабку с высоким давлением. Как сказала Люся — «по стандарту». Давление снизилось, и диспетчеры их отпустили на подстанцию.

Люся в теме разговора переключилась на отливание алкашей, рассказывала, что за два часа вливания капельниц легко можно заработать двести долларов. Это медикам персонально, водительская доля не в счет. Иван удивился, как же два часа просидеть на вызове? Люся объяснила, что для этого оформляются вызовы на всех родственников, иногда на соседей по лестничной площадке. Самое важное — заранее договориться с диспетчером на подстанции, чтобы подобный мухлеж не вызвал подозрения на «Центре» — в оперативном отделе, куда приходят вызовы от населения и, где вызов закрывается после исполнения. А для этого диспетчерам надо занести пакетик с харчами или дать наличными. Тогда бригаду никто искать не будет.

— Главное — чтобы сам алкаш не кинул. — Люся вздохнула.

— Как это?

— Да очень просто, ты ему капельницы ставишь, бегаешь, суетишься, а он потом тебе, извините — денег нету! Один вообще охамел, когда я ему все сделала, смотрит на меня ясным глазом — мол, какие деньги? Это ваша обязанность — людей спасать! Катись, девочка, а то позвоню, кому надо и сообщу, что вымогаешь у меня деньги! — Люся опять вздохнула, — Сволочь!

— Ну, а ты как?

— Да никак. До слез меня довел.

— А ЮАНу если сообщить?

— И чего? Он ответит — моя хата с краю. Это твой бизнес. Отбирай клиентов! Не верь людям, все люди — гады и подонки! — Люся вдруг сменила тему, — Иван, я слышала, ты в вену классно попадаешь?

— Получается, — согласился он.

— Давай, я договорюсь со старшим фельдшером, и мы станем постоянной бригадой. Клиентов нам подгонят. Многие ребята ленятся возиться с ними, а мне нравится. Зарабатывать будем хорошо. Хочешь? — у Люси глаза загорелись.

Иван запрятал в район аппендикса, свою комсомольскую совесть и спросил как можно заинтересованнее:

— А много ли клиентов?

— Хватает, сейчас за неделю один два непременно появляются. Спирт Рояль! С него до белочек допиваются. А ребята еще столько же найдут. За смену пару можем пролечить.

Иван уже знал, что «белкой» называют белую горячку, психоз с галлюцинациями на фоне запоя. Многие алкоголики боятся «белки» и просят вывести из этого состояния до того как «белочка придет» и предложит ловить зеленых чертей.

Два алкоголика за суточное дежурство, это значит, что часов семь бригада будет заниматься только этими пациентами. Заработок составит четыреста долларов на двоих, или водитель тоже запустит свои грабли в этот мешок? Люся ничего не говорила о водителях. Те до сих пор молча катались, куда им скажут. Молча? Или они все — таки тоже в доле?

Чтобы показать неподдельный интерес, Иван спросил:

— А с водителями делишься?

Люся тряхнула ушами.

— Иногда. Особо наглым и жадным, чтобы не стучали. Когда намекают.

— Водители знают все твои халтуры?

— Конечно! Только они обычно в мои дела не лезут. У медиков своя подработка, у них — своя! — Люся говорила при водителе, и тот кивнул, соглашаясь.

Иван догадался, шофера списывают бензин и тем довольны. В каждой машине есть «крутилка», которой наматывают километраж, пока Раф стоит на вызове или во дворе подстанции.

— А где ты растворы берешь?

— В тумбочке, — пошутила Люся.

— В какой тумбочке? — не понял Иван.

— Ты что, анекдот не знаешь? — Люся и водитель смеялись, — мужика спрашивают:

— Где деньги берешь?

Он отвечает:

— Тумбочке.

— В тумбочку кто кладет?

— Жена!

— А жена где берет?

— Я даю!

— А ты где берешь?

— Из тумбочки!

Иван этого анекдота не слышал.

— А если серьезно?

— А серьезно, из шкафчика беру своего.

— А в шкафчике они откуда?

— Из больнички!

— А в больничке? — подключился к игре Иван.

— А в больничке, Ваня, надо подкатить к старшей сестре, лучше всего отделения реанимации, там с растворами никогда нет проблем и занести ей коробочку конфет.

— Лихо! И много дают?

— Сколько унесешь. Вот одна я могу унести только шесть бутылок. Это мало. Хватит только на одного алконавта.

Иван прикинул в уме — около двух с половиной литров. Да. Это на одного.

— А если с сумкой прийти?

— Я не пробовала. Боюсь, что в сумке растворы вынести не даст охрана. Я просто, всякий раз, когда привожу больного — беру хоть несколько бутылок физраствора, глюкозы, рингера. Если будем сегодня в больничке, сходим вместе?

— Давай сходим, — согласился Иван.

Кофе все — таки убежал. Иван задумался у плиты и очнулся, когда коричневая пена зашипела на конфорке.

— Проклятие! — он отставил джезву в раковину.

Больничка этой ночью не случилась. Алкаши тоже не попались. И вообще, ночь прошла весело и спокойно. Спать не дали, но и чего-то тяжелого не случилось. Гипертоники и больные спины. Как сговорившись, под утро три вызова подряд к мужикам, поднимавшим накануне тяжести и теперь страдавшим радикулитом.

Кроме некоторых важных сведений, относящихся к заданию Москвичова, Иван узнал, что Сидорчук и Оболенский отличные мужики и прекрасные врачи, но он в этом и не сомневался, а еще что Плехов — тоже хороший спец, но еще салага, и его могут загрести в армию. Иван удивился, разве врачей после военной кафедры призывают? Люся пожала плечами, ответила, что одного молодого врача у них в прошлом году призвали, где-то в ЗВО[18] служит нач. медпунктом.

Еще Люся доложила, что фельдшер Юрик Карповский реальный дебил. Не дурак в смысле — оскорбления, а клинический олигофрен. Как он медучилище закончил — великая загадка природы и минобразования. Но ЮАН его не выгоняет. В одиночку ему работать на линейной бригаде не разрешают, только на перевозке. Там больных смотреть и лечить не нужно. Но, несмотря на дебильность, Юрик и на перевозке умудряется денег заработать.

— Как? — удивился Иван. Он знал, что перевозка это работа для медсестры, по сути — такси, которое возит больных из дома в больницу или из больницы в санаторий. Он так Люсю и спросил.

— А из санатория? — подмигнула Люся. — Из санатория тоже люди хотят уехать. Обычно или маршрутку ждут или такси вызывают. Таксист берет оплату в два конца. На перевозке обычно машина в город идет порожняком. Так Юрик все корпуса обежит, но пассажиров найдет! С каждого по денежке. И мимо рук поднятых, если голосуют, тоже не проезжают. А с маячком и сиреной приезжают куда надо быстрее всех.

— Не такой уж он дебил, — засомневался Иван. — Это ж додуматься надо!

— Если б он сам догадался, я бы тоже усомнилась, так это его водитель подсказал. Петя Чевокин. Он Юрика еще надоумил — летом в отпуск ездить в Крым и на пляже давление мерять. Все едут в отпуск деньги тратить — а Карповский возвращается с деньгами. Тратить ему ума не хватает. Живет в палатке на берегу и питается бычками в томате и макаронами. Бизнесмен!

— Чевокин это реальная фамилия? — рассмеялся Иван.

— Ну, у тебя же реальная. — Парировала Люся. — Это ерунда. У нас еще работают Витя Кукин и Вова Чикин. А еще у нас работают Орлов, Кукушкина и Чижова — на одной бригаде, и рыбья бригада есть: Врач Ершов, фельдшер Щукина и водитель Камбалин. А насчет тебя, я вот что скажу: у нас в группе девчонка училась — Дурило. Сначала ее звали Дурилка, а потом ей прозвище дали — Картонная и Картошка

Иван удивился.

— Почему Картонная?

А помнишь в фильме «Место встречи изменить нельзя»? Там главарь банды Шарапову говорит — «Дурилка картонная»!? Вот поэтому. Так что ты такой не один. А тебя как в школе звали?

Иван вспомнил ненавистное школьное прозвище, из-за которого пошел заниматься боксом и немало расквасил носов.

— Тупак, — нехотя признался он.

— А кто это?

— Иван пожал плечами, — был вождь у повстанцев-индейцев в Перу — Тупак Амару, партизаны там еще так себя называли. В общем, я зря обижался.

— Ладно, — согласилась Люся, — хрен с ними. Пошли чай пить, спать все-равно не дадут.

Иван налил себе кофе и теперь думал — выпить сразу или поспать и потом выпить?

Москвичову уже есть что доложить, информация любопытная. Вряд ли Ивану удастся докопаться до связей заведующего. А то, что Люська выводит алкашей из запоя, ничего особенного — это рутинная подработка. На всех подстанциях медики так халтурят. Но обычно в нерабочее время. А Люся — прямо на вызове зарабатывает. Докладывать о таком нарушении инструкций Ивану не хотелось. В конце концов, это дело администрации, и если ее такой порядок дел устраивает — то с какой стати он будет вмешиваться?

Он решил поспать, потом выпить кофе и поехать к маме. Нужно вспомнить, о чем еще говорила Шкребко? А говорила она много, и было что-то, но Иван никак не мог понять, насколько это важно. Нужно вспомнить, но вместо мозга сейчас в черепе расплавленный свинец. Даже глазами крутить трудно и больно.

Он проспал до четырех вечера. В квартире одна радиоточка на кухне, из которой круглые сутки вещало «русское радио» с приколами от Николая Фоменко.

«Под лежачий камень мы всегда успеем», — согласился с Николаем Иван и сварил себе еще порцию кофе, перемешав ее с остывшей утренней. Он перелистал тетрадь. Хорошо, что записал хоть и тезисно, но теперь меточки помогли восстановить все эпизоды Люсиной болтовни. Шкребко обмолвилась, что деньги копит на пластические операции. От этого заявления Иван проникся симпатией к несчастной девушке, некрасивость лица которой стала теперь какой-то незначимой. «С лица воду не пить!» — он не понимал прямого смысла этого выражения, но оно почему-то идиоматически означало, что внешняя красота большого значения не имеет. Люся болтушка. Если она и в следующие сутки будет так молотить языком, Иван не согласится сделать с ней постоянную бригаду. Остается допустить, что Шкребко, наконец, выговорится и поток ее излияний сойдет на минимум.

Кофе помог. Свинцовая тяжесть из головы после дневного сна и чашки кофе уменьшилась настолько, что практически не мешала думать. Мама еще на работе. Можно поехать домой. А то здесь в холодильнике мышь повесилась, а есть уже хочется.

Иван тщательно на мельчайшие кусочки хотел изорвать лист из тетради, но потом ушел в туалет и сжег все записи. Не то, чтобы он подозревал, что кроме него ключ может быть еще у кого-то, а просто вспомнил слова полковника «Никогда ничего не записывайте!».

Как и ожидалось, дома не было никого. На тахте лежит раскрытый «Щит и меч».

Решив отзвониться, что «ничего не видел» ближе к десяти вечера, и оставить доклад Москвичову на завтра, Иван пообедал, чем нашел в холодильнике, принял душ и улегся с книгой. Читая, он параллельно размышлял о прошедших сутках. Оксанина записка осталась на той квартире. Сто долларов для ЮАНа есть, лежат в шкафу под бельем.

Читать про Гитлера, Канариса и Ландсдорфа было не интересно, точнее не так интересно, как про Иоганна Вайса и его опасную службу. Труднее всего, конечно, это жить в шкуре врага, оставаясь порядочным человеком. Еще сложнее работать со своими, внутреннее понимая, что они как бы враги, но все — таки свои. Иван невольно примерял на себя шпионскую работу. Но отсутствие осознания нахождения среди врагов очень мешало. Такие же медики, такие же русские или как говорит президент Ельцин «дарагие рассияни», и очень трудно делать вид, что «понимаешь» их поступки, принимать и оправдывать. Так с ума сойти недолго. Ведь не притворяясь, не надевая маски безразличия или понимания, общаться с этими людьми невозможно. А коварное подсознание при этом уговаривало, что они же в жерновах обстоятельств, им же приходится выживать. Как и всем в стране сейчас. Хитрить, мудрить, идти на нарушение законов, «пока никто не видит, не знает и молчит». Невольно к сотрудникам подстанции Иван чувствовал сильную симпатию, ко всем без исключения, даже к заведующему Никитину, хотя интуиция уже подсказывала: «он очень опасный человек!».

Очевидно, что на подстанции ЮАНа действует жесткий закон омерты. Иначе Москвичову не было бы нужды засылать туда Ивана. Стало подтверждаться подозрение полковника, что у руководства, то есть у ЮАНа есть связи в криминальном мире. Явных доказательств у Ивана пока нет. Но, похвалив его в диспетчерской и рассказав об успехах на вызове у Бакировой, ЮАН открыл информационные шлюзы, и люди стали с Иваном намного откровеннее. Если бы мог, точнее, если бы это не было слишком подозрительно, Иван поехал бы на подстанцию — послушать, пообщаться в нерабочее время. Нужен повод. Мозг проворачивал шестерни, а глаза читали одну и ту же строчку в книге: «Он должен был иметь дело не с гитлеровцами, а с их пособниками — бывшими своими соотечественниками».

Сознание вернулось к слову «омерта» — круговая порука и молчание. Закон есть закон, особенно в криминальной среде. Остается надеяться, что он не исполняется на сто процентов в отношении проговорившихся или шпионов. Вряд ли ЮАН запачкан в крови своих сотрудников. Это в голове Ивана не укладывалось.

А почему на подстанцию надо ехать, только если есть дело в медицине, то есть, по работе? У меня машина, а на подстанции полно толковых механиков среди шоферов. Вот и повод. Какая-то неполадка в машине, в сервис ехать дорого. А тут масса добровольных советчиков и неплохих специалистов. «Ехал мимо, что-то застучало и заехал?». Вполне себе достоверная версия и мотив. Кто-то из актеров сказал: «Хороший экспромт обычно долго готовится, а выдается за пять секунд и приводит к успеху». «Значит, завтра около полудня заскочу на подстанцию, перекинусь парой слов с шоферами, кто-нибудь возьмется послушать движок, подрегулировать, а я или посижу в кухне и пообщаюсь с медиками о том, о сем, либо с шоферами перекинусь парой слов о том, что происходит на подстанции. Главное — это собирать информацию, а не качать ее»! — подумал Иван, удивляясь, почему он ничего не видит и вдруг понял, потому что глаза закрыты.

В дверь позвонили.

Мама? Рановато. На часах только полседьмого.

— Кто там?

— Ваш участковый, откройте, пожалуйста.

Иван пожал плечами и как был в трусах и футболке отворил дверь.

В прихожую вошли два лейтенанта, один в милицейской форме, другой в обычной военной.

— Тупицын Иван Витальевич? — обратился милиционер.

— Так точно, — почему-то шутливо по — военному ответил Иван, — чем обязан?

— Именно, что обязаны, — сказал военный, — отслужить в российской армии вы обязаны два года. А сейчас попали под статью, Иван Витальевич! По закону об уклонении от воинской обязанности. Вы повестку получили?

— Да, — удивился Иван и добавил, — но мне же обещали отсрочку… — и осекся.

— Да что вы говорите? — удивился военный, пока участковый заполнял протокол. — Военком наш вас не видел. Никаких заявлений от вас не получал. Ждали вас, ждали, а вы оказывается дома. Собирайтесь!

— На медкомиссию?

— Нет, Иван Витальевич, сразу поедете на главный сборный пункт, там и медкомиссию пройдете. Теперь вы у нас числитесь как уклонист. А к таким как вы особые меры.

Участковый протянул Ивану протокол:

— Подпишите, что предупреждены об уголовной ответственности в случае уклонения или побега. Так что вам теперь предоставляется выбор: или два года в армии или столько же в тюрьме?

— Я должен одеться.

— Одевайтесь. Мы подождем, только недолго, — сказал армейский лейтенант.

— Что могу взять с собой?

— Ничего, кроме документов. Паспорт и военный билет отдайте мне. — Сказал лейтенант из военкомата.

Иван одевался не спеша, обдумывая, что могло случиться?

Полковник не отправил заявление с ходатайством? Вряд ли. Бумаги не дошли до райвоенкомата и произошла обычная накладка, кто-то что-то где-то забыл, а кто-то вдруг вспомнил, что призывник не явился на медкомиссию? Вот это вероятнее всего. Как говорит отец: «всякой бумаге нужны ноги, потому что сама она по инстанциям ходит очень медленно». Полковник понадеялся на то, что бумаги дойдут, а они не дошли? Выходит, что так.

Значит что? Значит, нужно как-то сообщить полковнику, что Ивана забрали.

Участковый копию протокола забрал себе, а оригинал отдал военному. Они так и стояли в прихожей, ожидая пока призывник Тупицын оденется.

Иван вспомнил, что не оставил сообщение для полковника.

— Я могу позвонить? — спросил он обоих представителей власти.

— Конечно, только недолго, — ответил военный. — Курить можно?

— Не стоит, — сказал Иван, — мы не курим, а мама не поймет, откуда дым. Подождите, я скоро. А куда мы поедем?

— В ГСП, — ответил военный, — на Угрешку.

— Как полностью звучит адрес? — спросил Иван.

— Угрешская улица, дом восемь, строение один. — Несколько удивленно ответил лейтенант.

Участковый убрал бумаги в папку и произнес:

— Мне нравится, как он держится. Не уговаривает, не трясет справками и денег не предлагает. И нас не ждал явно. Вспомни, как себя вели другие?

Военный кивнул, присел на табурет в прихожей.

— Долго ты его караулил?

— Не очень. С полудня. Машину его все знают. Мне дворник позвонил, — негромко отвечал участковый. — А что он про отсрочку сказал?

— Я не понял, — пожал плечами лейтенант, — какая разница? Нет у него никакой отсрочки.

Иван набрал ноль девять и, услышав привычный ответ оператора, произнес:

— Абонент Кислород, Угрешская восемь, строение один.

— Спасибо, приняла. — Ответил оператор, а участковый с лейтенантом уставились на Ивана.

— Что это было? — спросил военный.

— Что было? — улыбнулся Иван. — Ничего не было. Я готов. Поехали, товарищ лейтенант. У вас своя машина или поедем на моей?

— Ну, ты нахал! — рассмеялись военные. А лейтенант похлопал себя по нагрудному карману, в который убрал документы Ивана, — куда ты без паспорта? На метро поедем!

— Я, никуда. — Спокойно объяснил Иван, — вы же должны меня доставить в ГСП, вот и поехали — доставите.

— Ладно, я домой, — участковый вышел за дверь. — Наручники не нужны?

— Его подпись в протоколе и паспорт у меня, лучше всяких наручников, — ответил лейтенант. — Куда он теперь денется?

От предложения поехать на машине Ивана лейтенант наотрез отказался, он немного злился, что ему вообще пришлось возиться с этим уклонистом. За последнюю неделю он уже с десяток таких же беглецов доставил в ГСП. Однако, ему нравилась спокойная рассудительность Ивана, выгодно отличавшая от остальных призывников, ищущих способ, чтобы не попасть в армию.

А тот, чтобы о чем-то говорить с невольным конвоиром, обратился к нему:

— Товарищ лейтенант, если не секрет, а почему вы вдруг решили прийти ко мне?

— Тупицын, да потому, что вы не явились на медкомиссию по повестке, — терпеливо объяснил военный, — я же уже говорил.

— Да, я понимаю, — Иван убедился окончательно, что вероятнее всего документы с его отсрочкой все — таки затерялись в кабинетах и не дошли до РВК. Теперь полковнику доложат, и он что-то должен сделать. — А как же с моим увольнением? У меня ведь дежурство на «скорой» послезавтра.

— Все оформят на ГСП, не волнуйтесь. Механизм призыва отлажен. — Лейтенант поймал себя на мысли, что не может обращаться к Ивану на ты. И не выходил из головы странный звонок, сделанный им перед выходом.

Иван понимал, что «абонент Кислород» непременно взбудоражил мозги участкового милиционера и этого лейтенанта, но пусть теперь это станет заботой полковника Москвичова. Ведь это его прокол, что Ивана забрали. Пусть сам и разбирается.

Иван два часа просидел в ГСП в большом зале среди таких же призывников от восемнадцати до двадцати пяти лет. Ни с кем не разговаривал. Дремал. У него пытались отобрать деньги и часы, когда ходил в туалет, но он провел апперкот с левой, и прямой с правой в глаз, и попытки обобрать его прекратились. Периодически у него спрашивали закурить. Около одиннадцати ночи его тряхнул за плечо дежурный офицер.

— Ты Тупицын?

— Я. — отозвался Иван.

— Вот твой паспорт, вот военный билет, вышла ошибка, можешь идти.

Иван, не задавая никаких вопросов, забрал документы, сказал спасибо и направился к проходной. Офицер пошел следом, у вертушки приказал часовому:

— Пропустите!

Теперь надо сориентироваться, куда идти и где метро. Фонари светили через один. На улице ни души. Где-то вдалеке шумели машины и горели фонари магистрали проспекта Андропова, Иван направился туда. От одной из припаркованных в тени деревьев машин отделилась темная фигура. Его окликнули по имени. Иван узнал голос Москвичова.

— Садитесь! — сказал полковник, — подвезу поближе к дому, заодно расскажете новости.