Для любого человека, особенно в возрасте двадцати лет и старше нет ничего хуже, как сидеть взаперти в квартире и ждать неизвестно чего. Первый день Иван отсыпался. Тупо спал весь день, до темноты. Позвонил маме, предупредил, что не приедет, потому что выехал по делам из города. Слава богу, мама не стала вникать и расспрашивать, какие — такие дела могут появиться у фельдшера скорой помощи, но Иван понимал, завтра она спросит.

Позвонил и в реанимацию Склифа, узнал, что Люся — молодец, пришла в себя, но пока ее в отделение хирургии переводить не будут, может быть, завтра. Эта весть Ивану понравилась. Еще он позвонил Белякову, но снова нарвался на автоответчик, потому сообщил, что у него, Ивана, все нормально и хочется пообщаться, просил позвонить. Но Беляков не звонил. Вообще никто не звонил, и оттого было особенно тоскливо.

Телевизора в квартире не было, радио — одна радиоточка на кухне, которая сутками играла попсу и периодически сообщала новости, в которых не было ни слова ни о Москвичове, ни о Люсе, ни о том деле, в котором Ивану довелось поработать.

Иван полночи сочинял отчет, потом устал и опять лег спать. На следующий день продолжил писать отчет, но днем снова потянуло в сон, и он прилег. Питался макаронами с колбасой, пельменями и чаем.

Он снова позвонил маме. Как и предполагал, она захотела подробностей, на что Иван объяснил, что его отправили в командировку, забрать больного из Тмутаракани, перевезти в Москву и может быть, они вернутся только завтра, потому что они только что приехали туда, а когда поедут обратно решается и вообще неизвестно. От этого вранья он даже вспотел. Хорошо, что мама не видела его. Врать по телефону легче.

Мама сказала, что тесть звонил, спрашивал, где машина, хотел взять для своих нужд. Иван выглянул в окно, убедился, что Беляков сдержал обещание, потому что «четверка» стояла во дворе. Он передал маме, что машина во дворе дома по адресу, и что ключ под левым крылом, тесть найдет. Хорошо, что мама не спросила, за каким бесом машина оказалась на другом краю Москвы в чужом дворе?

Прошла еще одна ночь, и начались уже третьи сутки Иванова заточения, а ни Москвичов, ни Беляков не звонили и не приезжали. Иван пожалел, что не захватил второй том «Щит и меч», потому что первый он дочитал. Работая над отчетом, он вдруг начал обнаруживать странности и совпадения в событиях и сами собой появлялись выводы, которые, наверное, не надо было давать в отчете, поэтому их Иван записывал на отдельном листке.

Но как ни напрягал Иван свои математические способности и логику, слишком много оставалось неизвестных в уравнении, которое должно было дать главный ответ — почему Москвичову понадобился для всей этой операции именно Иван. Ведь пока выходило, что именно из-за неопытности и излишнего рвения собственно операция и провалилась. Главный вывод — информация, которую сумел раздобыть Иван в особняке Маркевич никакого отношения к его заданию, разузнать, как связан ЮАН с оргпреступностью, не имеет. Потому что связан он не с ОПГ, а с какими-то правительственными кругами. А поставить знак равенства между теми, кого Линдер называл «семья» и ОПГ, Иван не мог, просто потому что это никак не укладывалось в его картину внутренней политики. И представить, допустить, что люди в окружении президента величайшей страны мира, какой он продолжал считать Россию, по сути, обыкновенные бандиты и воры, он тоже не мог.

Иван критично подошел к своим аналитическим способностям и признал, что вряд ли сможет без помощи профессионалов найти ответы. Напрашивался один простой ответ на простой вопрос: а надо ли тратить время на бесплодные поиски?

В конце концов, он просто заполнил описание своих действий и все, что ему удавалось узнать. Из отчета он исключил Люсю и «шаманство», эта тема не касалась никого. Он нашел ответ на причины смертей тех мужчин, о которых говорил Москвичов — страх. Но объяснение невольно повлекло бы за собой объяснение механики кодирования, и как ни крути, при желании, полковнику удалось бы привязать смерти к Люсе. А этого Иван не хотел. Он не пытался объяснить даже самому себе, почему не хотел, потому что это объяснение потащило бы из него совершенно иные глубинные мотивы, которые Иван старательно прятал и от самого себя.

Он старался не думать о Шкребко, но чем сильнее старался, тем настойчивее память напоминала о ней. То мимолетным запахом, напоминавшем аромат ее духов, то вкусом ее губ на губах, то ощущением, что она где-то рядом, в соседней комнате. И это нравилось Ивану и одновременно злило. Он старался вызвать из памяти образ Оксаны, ребенка, пускающего молочные пузыри… возбудить в себе нежные чувства, вспоминая, как жена кормит грудного сына, и никак не получалось создать устойчивое ощущение скуки и нежности.

К вечеру третьего дня Иван дописал отчет до точки, сложил и упаковал в приготовленный конверт.

Делать было нечего. От слова совсем. Он подумал, а не позвонить ли по ноль девять и хоть этим как-то напомнить о себе?

Он подошел к аппарату, но в этот момент раздался звонок в дверь.

Иван подошел, но открывать не спешил, снизив тембр голоса до хрипотцы, как он говорил на процедурах «шаманства» он спросил:

— Хто там?

— Ваня! Это я, Степан Богданыч! Открывай!

Тесть? Откуда он узнал об этой квартире?

Иван уже взялся рукой за ключ, но медлил. Чего-то не хватало.

— Ваня! Это я, — негромко повторял тесть, — отворяй! Ну, хорошо, где тут в аптеке можно купить кислород? Я от Москвичова! Открой! Поговорить надо!

Иван повернул ключ, и тесть ворвался в прихожую.

— Закрывай!

— Что с вами, Степан Богданович? — удивился Иван.

Тесть был в своей форме, немного возбужден. Он присел в прихожей на стул, обмахиваясь фуражкой.

— Запарился! Вань, принеси водички! Во рту як в пекле!

Иван пошел на кухню, но вдруг в голове вспыхнуло, и он потерял сознание.

Пришел в себя от того, что по лицу текло и неприятно щекотало кончик носа. Иван попытался смахнуть неприятную жидкость, но руки оказались скованы. Он попытался встать, но и это не вышло. В голове стоял гул и звон, словно множество самых разных колоколов от маленьких до огромного зазвучали разом и не могли никак утихнуть.

Иван открыл глаза и понял, что сидит привязанный к стулу, лицом к стене. Тесть сопел за спиной. По носу опять потекло и с кончика носа сорвалась рубиновая капля, шлепнула на пол, разлетелась брызгами. Кровь!

— Что случилось, Степан Богданович? — попытался спросить Иван и кое — как, запинаясь и покашливая, сумел этот сделать.

— Очухался, зятек? — тесть оттащил Ивана от стены и развернул к себе лицом.

— Что это все значит?

— Долго объяснять, — тесть снял китель и отнес его в прихожую. — Хотя, времени у нас достаточно. Хочешь понять? То добре. Только не перэбивай. Потому что мне дуже хочется хоть кому-то излить то, шо никому никогда не говорыл, а тебе вот скажу.

— Отчего такая честь? — спросил Иван.

— А потому шо ты уже никому ничего не расскажешь, — тесть хохотнул, — так с какого места тебе объяснять?

— Давайте сначала, — Иван пытался сообразить, какое отношение Пасюк-Пивторацкий имеет к заданию Москвичова. Ведь он знает пароль. Пароль, который указан в личном деле, но тесть не назвал секретного личного пароля, а значит, он каким-то образом получил доступ к делу. Москвичов предупреждал об этом. Но Ивану не могло прийти в голову, что тесть решит воспользоваться этой информацией. Зачем?

— Это смотря, шо считать началом, — Тесть взял второй стул и сел верхом напротив. — С какого момента? С той ночи, когда ты переспал с моей Ксанкой? Или с той ночи, когда твой батька копыта откинул? Ты определись.

Иван дернулся, но скотч, которым тесть его скрутил, был крепким.

— Тогда давайте с конца, — проговорил он. — Что вы собираетесь со мной сделать?

— Кончить, — просто сказал тесть, — но не сейчас. А маненько погодя. — Он посмотрел на часы, — думаю, часик или два мы тут с тобой еще покалякаем. А потом, как стемнеет, поедем в лесок и там закопаем.

Ивану не почувствовал страха, потому что не поверил тестю. Ему казалось, что тот разыгрывает его. Добродушный и веселый дядька, отец его Оксаны, милиционер, и вдруг говорит какие-то совершенно непонятные фразы. Зачем ему убивать собственного зятя?

— Что я вам сделал?

— Лично ты? — тесть, сходил на кухню и принес стакан воды, как оказалось для себя, — лично мне ничего не сделал. Но это не важно. Твоя вина передо мной в том, что ты москаль, что ты вообще есть, в том, что ты настоящий дурень, каких мало.

Иван не перебивал тестя, а лихорадочно думал, как бы ему освободиться, потому что по мере того, как Пасюк-Пивторацкий откровенничал, он осознавал, что его действительно убьют. В какой-то момент он подумал, что Москвичов списал его как отработанный материал, а все разговоры о ценности агентов это вранье, чтобы создать у Ивана иллюзию и поддерживать самооценку, какой он важный.

Со слов тестя выходило что, во — первых, Оксана его выбрала в качестве мужа, потому что еще в деревне залетела от местного парня. И сразу призналась отцу, а они уже вдвоем разработали план, как заполучить в мужья московского дурачка, а заодно прибрать к рукам его хату и дачу, и все остальное. Ведь тесть до сих пор жил в служебной квартире и его могли попросить на выход в любой момент, если вдруг начнется сокращение или еще какая-нибудь перетурбация в МВД. Вот Оксана и устроила ночь разврата с подружками, после чего всем сказала — Ша! Ванька мой! А Ванька и повелся, слава богу, Ксанка не уродина.

— Я не понял, при чем тут мой отец? — спросил Иван.

— А ты думал, он почему вдруг помер? — опять хохотнул тесть, — Ксанка ему столько клофелина в бутылку вбухала, что слон бы умер, не то что батя твой. Мамаша вот твоя не пьет… но ей тоже недолго останется.

— Что вы задумали? Чего мы ждем? — спросил Иван.

— Не спеши, зятек, а то успеешь, — пошутил тесть, — всему свое время.

— Я одно не могу понять, — сказал Иван, — как вы советский милиционер, офицер и вдруг какие-то преступные планы. Вы что — бандит? Вы же вон, до подполковника дослужились, сами бандитов ловите. Что вы делаете? Я не верю вам. Это какой-то абсурд, бред. Не могу поверить ни одному слову. Мне кажется, что вы меня разыгрываете. Это какая-то проверка?

— Вот именно такого дурня нам и надо было, — сказал тесть, — в самую точку, ты зятек попал. Чтобы никогда тебе в твою пустую башку и прийти не могло. Оно и не пришло. Ну ладно, Ванька, раз я обещал тебе все рассказать, слушай, время у нас есть. Унесешь с собой в могилку мою настоящую биографию и моей семьи. Хоть знать будешь, что не зря помер, за нашу незалэжную Украину, не абы как.

Иван молча слушал дальнейшие откровения тестя. А тот не скрывал ничего.

Пивторацкие до революции были весьма зажиточной семьей на западной Украине, гордились родством с польской шляхтой, владели землями и лесами, но им не повезло, именно их наделы во время заключения Бресткого мира в 1918 году отошли не к полякам, а к Украине и затем уже в двадцатых оказались под большевиками. К тридцатым годам Пивторацкий — отец по имени Остап, на всякий случай сменил фамилию, взяв по жене — Пасюк. Почуял, что за бывшей шляхтой начнут охоту компетентные органы. Так оно и вышло. Многих тогда отправили на Колыму лес валить, кого сразу к стенке не поставили, а вот Пасюки под эти жернова не попали. Видимо потому, что сразу после получения советских паспортов они уехали на восток строить автозавод в Нижнем Новгороде. Везде Остап Пасюк держал нос по ветру, и как только замечал к себе повышенный интерес, находил новое место службы. Только перед самой войной они всей семьей вернулись на родину и то, не по своей воле, а по направлению партии. Остапа назначили главным бухгалтером машинотракторной станции.

Во время войны он успел послужить осведомителем гестапо, потом вместе с сыном Богданом его заслали в партизанский отряд, где Остап исправно вредил, чем мог, сообщая обо всех перемещениях и заданиях своим фашистским начальникам.

Уже летом сорок четвертого перед самым началом Львовско — Сандомирской операции Остап Пасюк с сыном попытался «вынести досье» из местного отделения гестапо, однако сам погиб в огне и все дела сгорели. За эту попытку Богдана, как лишившегося бати, героя, представили к правительственной награде — ордену Красной звезды. Ведь никому не могло прийти в голову, что Остап на самом деле старательно сжигал документы, из которых смерш мог бы узнать об истинных его преступлениях. Богдану повезло, он как герой — партизан после войны поступил в педагогический институт по комсомольской путевке и до середины семидесятых учил детишек истории, даже получил знак «заслуженный учитель УССР». Пока не помер от рака.

Женился Богдан еще в пятьдесят пятом и восстановил свою древнюю родовую фамилию, но чтобы героическое прошлое партизана не забылось, не замылилось возвращенной фамилией, пришлось объединить — так и стал он Пасюк — Пивторацким.

К этому времени у него уже родился сын — Степан, которого Богдан назвал, конечно же, не в честь далекого предка по материнской линии, а в честь «хероя Украины» Степана Бандеры, но об этом он сынку рассказывал шепотом и повторял, что его истинная задача, выучится, и служить или в армии или в милиции, потому что такие люди рано или поздно понадобятся, чтобы добивать ненавистных большевиков.

Вот и пришло время! Украина независима, а он Степан Пасюк-Пивторацкий — вместе с земляками, которые заняли большие посты в МВД и МУРе сперва СССР, а теперь России старательно разваливает правоохранительную систему этой вражеской страны, и берет под контроль различные группировки. Но, ему же необходимо закрепиться в Москве. Вот он и использовал ситуацию! Сама в руки плывет трехкомнатная квартира, да еще и дача в ближнем Подмосковье! Надо быть таким же дурнем, как Иван, чтобы этой ситуацией не воспользоваться.

Иван поверил, наконец, в искренность тестя. Только называть его тестем язык не поворачивался. Разговаривать уже не хотелось. На душе было гадостно. Иван молчал, а тестю словно шлюзы открыли, заливался соловьем.

— Ты думаешь, мы чего ждем, Ваня? — веселился тесть, — а ждем мы звонка от моих парней, которые сейчас твою мамашу обрабатывают, — увидав, как задергался Иван, тесть успокоил, — не волнуйся, ей ничего плохого не делают, ну только сообщили, что тебя похитили и требуют выкуп.

— Какой выкуп? — прохрипел Иван, потому что от ненависти и волнения голос у него осип.

— Да очень простой, генеральную доверенность на право пользования всем недвижимым имуществом, квартирой и дачей. Думаю, мамка твоя не пожалеет ради сыночка?

— Вы же обещали меня все-равно убить, — проворчал Иван.

— А она-то об этом не знает. Ей пообещают, что тебя отпустят, как только она подпишет у нотариуса доверенность.

— Значит, я должен убедить ее, что живой?

— Конечно, Ваня. Ты же не хочешь, чтобы и ее с тобой зарыли?

— Зачем?

— Ну, хотя бы затем, чтобы твой сынок по свидетельству о рождении получил все в наследство. Ты забыл? С Оксаной ты расписан, а Остапчик записан в твоем паспорте как сын и законный наследник. Хочешь лежать в одной ямке с мамкой?

— Это все раскроется. Меня же искать будут. Вы понимаете?

— Дурень ты дурень… почему тебя Москвичов тут прячет? Ты понял?

Иван молчал. Он не мог и не хотел рассказывать об операции, которую считал проваленной по своей вине.

— Давай я тебе объясню, чтобы ты не строил иллюзий, — подполковник снова уселся верхом на стул, положив руки на спинку, — Я ведь чего хотел? Взять тебя опером, месяца через два послать с опергруппой на задание и там ты б у меня пал геройской смертью. А ты вон как, меня перемудрил с Москвичовым — завербовался в МУР, это я не сразу узнал. Представляешь? Случайно узнаю, что за тобой приходили из военкомата. Участковый твой рассказал моему парню, мол, отправили служить, а он опять тут как тут, маму навещает, да на машинке раскатывает! Ну, я и заинтересовался. Как же так? Чтобы из ГСП призывника отпустили — такого быть не может! Сходил, поговорил. И говорят мне, мол, есть письмо из центрального военкомата, что некий Ваня Тупицын — служит в рядах МВД! Вот я и побежал в кадры. Благо там у меня земляк, а он и показывает, да — вот, Ванька агент с позывным «Кислород», а пароль для связи такой вот… Ну, думаю, хитрованы! А я хитрее. Стал я выяснять и узнал, что Ванька мой работу сменил и трудится фельдшером в совсем другом районе. Стало мне интересно, что ж там такое необычное, что понадобилось полковнику Москвичову, и узнал, что поручили ему разобраться с делами о нападениях на сотрудников «скорой» и он вычислил, что ниточки ведут на эту самую подстанцию. Стал я изучать обстановку в районе, подключил своих людей среди бандитов и узнал, что крышует всю эту «скорую» некий майор Семецкий. Вот, думаю, чьими руками уберу я Ваньку, и подкинул ему данные про то, что ты засланный казачок. Ну, а дальше ты и сам знаешь, Москвичов как-то узнал об этом, и тебя из операции вывел, а я узнаю, что Семецкий тот погиб в перестрелке с бандитами из наркомафии. Звоню мамке твоей, мол, есть ли вести от Ваньки? А она мне и сообщает, Ваня в командировке, где не говорит, а обещает на днях вернуться. Снова пошел я в кадры к земляку, а он меня в бухгалтерию отправляет, спроси, говорит, какие квартиры за Москвичовым числятся? Стали мы обходить адреса, а тут на тебе! Тот самый двор и та самая машина. И мамаша твоя подтверждает, заберите Степан Богданыч по такому-то адресу, ключ под левым крылом. Вот и навестил тебя. Искать-то может Москвичов и будет тебя, да не там… он ведь на мафию подумает, которую раскрыл благодаря тебе.

Зазвонил телефон и тесть поднял трубку.

— Да! Я. Давай… — он поднес трубку к уху Ивана, достал пистолет и пошептал: — Поговори с мамой, только не глупи, с ней два моих помощника, ребята жесткие, свернут ей шею и все.

Иван услышал мамин голос.

— Ваня?

— Мам, это я, я жив, — сказал он, откашлявшись и крикнул, — Не подписывай ничего!

Но тесть уже нажал на рычажки и положил трубку.

— Теперь ждем, Ваня. Или мои парни привозят доверенность от твоей мамки или ее труп в багажнике. Ты понял?

— Вас все равно найдут, — повторил Иван. — Вас же видели соседи. Стрелять тут вы не решитесь.

— Правильно. Из табельного я тебя валить не буду. Специально достал у бандюков мокрый ствол. Видишь, как я о тебе забочусь?!

Тесть устал говорить и ушел на кухню, вскипятить чайник, а Иван принялся теребить скотч, чтобы освободить или руки или ноги. Почему-то он не хотел кричать. Он уже открыл рот, чтобы издать вопль, но ничего не получилось кроме сипа. Ему показалось это глупым — орать как девчонка. Он дергал и дергал руки, ноги. Но ничего не получалось.

Тесть вернулся с кружкой чаю.

— Думаю, еще полчасика и поедем.

Снова зазвонил телефон, тесть снял трубку, но молчал. Видимо что-то ему говорили, потому что тесть вдруг ответил:

— Подписала? Хорошо, давайте сюда, а то уже темно, мне надо до полуночи домой вернуться.

Иван скрипнул зубами. Ему стало обидно до слез, что он так ошибся в людях. Ну, может быть он не любил Оксану, но он ее не бросил, не предал. А она? Убила отца его, знает, что Иван приговорен. Наверняка ведь знает. Как жить с этим? Неужели у этих людей нет ничего в сердце, в душе, кроме поиска выгоды?

Тесть смотрел на Ивана и сказал:

— Ты бы хоть помолился, что ли?

— Я не умею, — сказал Иван, — я атеист.

— Ну и дурак, — тесть отпил чаю, — тебе советуешь, как лучше.

— Я не крещеный, — зачем-то признался Иван, — разве можно молиться не крещеным?

— Молиться можно всем, — объяснил тесть, — это личное дело, была бы вера в Бога, а крещен ты или нет, то неважно. Знаешь, попы говорят: кто первым вошел в рай вместе с Иисусом?

— Не знаю.

— Тот разбойник из распятых вместе с ним, который сказал, «я верю в тебя»!

— Это легенда, — Иван не мог объяснить, почему даже перед смертью ему не удавалось поверить в Бога.

— Ну, как хочешь, — тесть снова отпил чаю, — только вот миллионы людей по всему миру верят и не сомневаются, что Бог есть. Молятся Ему.

— Я поверю, — сказал Иван, — если он не позволит мне сегодня умереть.

— Экий ты меркантильный, — Тесть рассмеялся, — только с Богом так нельзя. С Ним не торгуются, Ваня. Вот может быть, если ты поверишь в Него, что-то произойдет, что нам всем помешает. Но это будет чудо из чудес.

— Вы верите в чудеса? — спросил Иван.

— Нет, но в Бога верю. — Ответил тесть, — впрочем, тебе это не понять. Ты же атеист — тебе ссы в глаза — а для тебя дождик.

— Как же вы собираетесь убить, маму на улицу вышвырнуть, и в Бога верите. Не боитесь, что покарает?

— Откуплюсь, Ванька. Замолю. Уж поверь, с моим Богом я найду общий интерес.

— Значит ваш Бог — деньги? Ради них вы готовы идти на преступление? — Иван не хотел спрашивать, он уже знал, что ему ответит тесть. «Деньги не пахнут!». Они не пахнут мочой, дерьмом, и кровью не пахнут.

Так и вышло.

Тесть пил чай, не предлагая Ивану. Он заметил, что тот немного растянул путы из скотча, но не стал приматывать крепче.

В дверь позвонили. — Тесть сходил, открыл и впустил двух парней в штатском, но оба были в куртках с оттопыренными боками. Иван понял, там пистолеты.

— Ну вот. Сейчас поедем. Чтобы ты не орал на лестнице, рот я тебе заклею. — Тесть оторвал кусок скотча и попытался приклеить Ивану на рот, но он мотал головой, пока один из парней не схватил его жестко сзади за уши.

Тесть ловко налепил скотч.

Они разрезали сперва скотч на ногах, затем на руках и, заведя Ивану руки за спину, попытались защелкнуть наручники.

В этот момент дверь слетела с петель от мощного удара, она пронеслась через прихожую и упала на кухне, квартира вмиг наполнилась людьми, и стало очень шумно, все орали:

— Всем лежать! Работает ОМОН!

Раздались несколько выстрелов и все смолкло. Иван, упавший при взрыве, вынесшем входную дверь, увидел, что напротив него на полу лежит тесть с дыркой во лбу и из нее толчками выбивается кровь.

В голове Ивана зашумело, и он отключился, а пришел в себя, когда с него содрали скотч, поставили на ноги, и в носу защипало от резкого запаха нашатырного спирта.

Полковник Москвичов в бронежилете поверх костюма, подошел к Ивану, потряс его за плечи, отчего Иванова голова безвольно мотнулась.

— Живой?

— Кажется да. — Сказал Иван, — слава Богу.

— Это точно, — подтвердил полковник с интонацией красноармейца Сухова. — Без Него у нас бы ничего не получилось.

— Но как вы узнали? — Иван приходил в себя, и вопросов становилось все больше.

Москвичов вышел в прихожую и принес куртку — аляску. Он чуть надорвал подкладку капюшона и достал небольшую коробочку с проводком.

— Мы слушали тебя, вся исповедь твоего тестя на пленке, — объяснил полковник.

— То есть, вы знали, что он придет ко мне?

Москвичов приказал всех уводить, вызвать труповозку и следователя, чтобы оформить гибель подполковника Пасюк — Пивторацкого при захвате. А сам он повлек Ивана на кухню.

— Ты только не пыли раньше времени, — сказал полковник, — но настоящее дело было по твоему тестю. Он с земляками создал ОПГ внутри министерства и Московского УгРо. Сейчас идут аресты по городу.

— А подстанция и наркоманы? Ложное задание?

— Не ложное, но второстепенное, — объяснил Москвичов, — и как оказалось, довольно опасное. Но ты отлично справился с ним. Я думал, ты раньше провалишься. Оказалось, что ты умудрился сразу с двух сторон проколоться. С одной это по линии «семьи», кстати, отдельная благодарность за ценнейший материал из особняка Маркевич, а вторая — то, что тесть тебя сдал майору Семецкому. Мы не только раскрыли этих оборотней, но и уничтожили одним ударом.

— А Беляков он кто? — спросил Иван, — милиционер?

— Обычный водитель, — сказал Москвичов, — бывший инкассатор.

— А… — Иван хотел спросить про Сашку Линдера, но вдруг осекся, подумал, а если Линдеру не надо, чтобы о нем узнали в МУРе? С другой стороны, Беляков то знает! Вот пусть Беляков и докладывает о нем полковнику. Иван нашел продолжение реплики, — Вот почему он так хорошо знает оружие! А вы знали про ТТ?

— Беляков мне сообщил о твоей находке, спросил, когда отдать? Я пробил номер пистолета по базе и архиву, и выяснил, что никаких преступлений за ним не числится, разрешил оставить на всякий случай.

— Я отчет написал, — Иван достал с полки, где стоят банки под крупы, конверт.

— Ну, и молодец. — Полковник забрал отчет, не читая, спрятал в карман. — Даю тебе три дня отпуска.

— А потом? — У Ивана это заявление большого энтузиазма не вызвало. Ему вдруг стало не по себе. Нового задания он сейчас не выдержит.

— Будет и потом, отдышись сперва. — Полковник отстегнул крепления бронежилета. — Все — таки, твой тесть, бывший, редкостная сволочь. — Он положил бронежилет на стол и показал два попадания в грудь из «Макарова». — Не хотел я его убивать, но он же палить начал, хорошо, что его подручные не успели достать свои пистолеты. Да, кстати! — полковник сходил в комнату и принес бумагу, — вот твоя доверенность. Можешь аннулировать.

— Мама! — вспомнил Иван, — она же с ума сходит! Я позвоню?

— Звони, — разрешил полковник, — конечно, звони.

В комнате следователь, пристроив папку на колене, заполнял протокол осмотра места происшествия, а на носилки грузили труп подполковника и кто-то из оперов пошутил:

— Неси теперь этого борова! Поторопился полковник. Надо было сперва во двор вывести, там уже шлепнуть.

Ивану, несмотря на привитый медицинский цинизм, было совсем не смешно. Все — таки, чтобы этот человек ни говорил полчаса назад, в чем бы ни признавался, но больше года он был для Ивана самым близким родственником после родителей и даже на похоронах обещал заменить отца. Никак не укладывалось в голове двуличие тестя и Оксаны. Неужели, все рассказанное — правда? Сын не его, жена искусно притворялась и на самом деле его совсем и не любила? И все их поцелуи — обнимашки, ночные ласки, страсть — все это ложь и притворство?

Не верилось Ивану. И конечно в первую очередь потому, что сам он никогда бы не сумел вот также раздвоиться и жить двумя сущностями — одной клясться в любви, обниматься, встречать вечерами с улыбкой, а другой подсыпать в водку родному человеку яд. Обниматься, прощаясь, обещать скучать и писать и при этом ждать встречи с другим мужчиной, отцом ребенка. Немыслимо!

Но Ивану не удавалось разжечь хоть искорку обиды и злобы на Оксану. Если бы он увидел ее, от нее услышал все то, что ему сообщил тесть, может быть, и возникли бы какие-то иные чувства, но в душе сохранялся вакуум. И раздвоение. Будто он в каком-то ином мире или во сне. Сейчас его разбудят, и все будет как раньше. За окнами СССР, отец жив, Оксана просто отдыхает… и нет ни Москвичова, и ничего не было. Но звуки голосов и кислый запах пороха — все подтверждало мрачную истинность реальности.

«Наверное, так себя чувствует умирающий, — подумал Иван, — останавливается сердце, и несколько минут человек еще в сознании вдруг понимает, что в груди тишина, а жизнь окончена. Хорошо, что я живу не в девятнадцатом веке или раньше — обычно в таких ситуациях люди не могли пережить стресс и вешались или стрелялись, если смерть не наступала сама собой. Или они брали оружие и, нажимая на спуск, убивали тех, кому так верили и кто их предал. Потому что для этого надо самому умереть душевно. А убить — значит умереть и самому. А мне что делать?»

Квартира быстро опустела. О трагедии напоминал лишь меловой контур трупа Пасюк — Пивторацкого и не замытое пятно крови на светлом ламинате.

Иван набрал номер домашнего телефона, сообщил маме, что скоро приедет.

— У тестя, наверное, мои ключи от машины, — сказал Иван, вернувшись на кухню.

Полковник просматривал его отчет.

— Тебе я сейчас не рекомендую садиться за руль. Давай — ка, я отвезу. Собирайся.

Иван потер запястья, еще помнившие скотч. Осмотрел комнату, взял книгу «Щит и меч», и доложил:

— Я готов.