Четыре года тому назад правительство Столыпина с помощью охранного отделения отправило на каторгу несколько десятков депутатов II Думы – социал-демократов. Через четыре года, когда давно уже стало ясным, что каторга для многих из них была плохо замаскированным убийством, чиновник охранного отделения убил Столыпина[290]. По этому последнему поводу охранные отделения попали на скамью подсудимых перед лицом III Думы. «Плоха та политическая полиция, чиновники которой убивают министров и целятся в Романовых» – это соображение настолько элементарно, что оно пробило даже черепа людей 3 июня, людей, на охрану молящихся, людей, для которых охрана священна, ибо на ней покоятся все их надежды, в нее упираются все их политические расчеты. Гучков ополчился на охрану и был столь суров в критике охраны… убивающей министров, что получил обещание «строгого расследования» со стороны наследника Столыпина Макарова и вызов на дуэль со стороны Кулябки. Энтузиазм со всех сторон проявлен был в высшей мере: охрана, кровью Кулябки, готова была смыть подозрение в соучастии убийству Столыпина, правительство Коковцева—Макарова обещало реформировать охрану, октябристская Дума выражала доверие правительству, а заодно и реформируемой охране, а «отец русской конституции» Витте торопился засвидетельствовать, что он всегда сомневался в достаточности знакомства Столыпина с «охранным делом» и всегда полагал, что глубокое знакомство с последним есть основная добродетель конституционного министра. Оживление в контрреволюционной шайке получилось большое: заговорили интересы собственной шкуры, к которой опасность подошла с совершенно неожиданного конца, со стороны револьверов, находящихся в распоряжении охранников. За торжественными заявлениями Гучковых всех степеней в Думе последовали разоблачения «Нового времени» и «Голоса Москвы». Эти «разоблачения» не остановились ни перед «ресторанными счетами» г. Курлова, ни перед «блестящей карьерой» г. Спиридовича, ни перед взяточничеством г. Кулябки, но они – естественно – остановились перед основным фактом: перед ролью охранки в деле государственного переворота 3 июня, перед тем ее делом, которое помогло нынешним «разоблачителям», всем этим Гучковым и Бобринским занять третьедумские кресла.
Приоткрыв двери разоблачений, хозяева III Думы не смогли, однако, удержать их в нужных им границах. В октябристско-правительственную возню вокруг «реформирования» охраны клином врезались и быстро отодвинули на задний план всю эту лицемерную комедию разоблачения на счет роли, сыгранной охранкой в деле роспуска II Думы, процесса с.-д. депутатов ее и всего переворота 3 июня.
В заграничной, а частью, и в русской печати появились признания провокатора Бродского, устанавливавшие с несомненной ясностью, что все дело о «заговоре» II думской социал-демократической фракции было создано охраной под личным руководством Столыпина и инсценировано для того, чтобы как-нибудь обставить задуманный государственный переворот. После этих разоблачений, когда стало ясно, что все это дело более не может быть скрыто, разверзлись уста и кадетских холопов, четыре года вместе с охраной, Столыпиным и октябристами хранивших «тайну» заговора… охранного отделения против II Думы и против соц.-дем. депутатов ее.
Они в последние дни II Думы, уже зная, как это явствует теперь из признаний г. Тесленко, о роли охраны в этом деле, употребили все усилия для того, чтобы помешать с.-д-ам, которым петля уже была наброшена на шею, всенародно, с трибуны Думы объяснить, о каком «заговоре» идет речь. Вкупе и влюбе с Пуришкевичем и всеми правыми они заткнули рот соц.-демократии и позволили Столыпину, Герасимову[291] и Курлову отправить соц.-дем. депутатов в царские застенки без того, чтобы игра этих господ была разоблачена. Мало того. Депутаты с.-д. уже сидели по тюрьмам в ожидании каторжного приговора, уже было ясно, что господа сенаторы, продолжая дело гг. Гессенов, Струве и Кизеветтеров, вновь закроют рот подсудимым, уже Николай II и Столыпин объявили в своем манифесте о «заговоре» с.-д-тов, как причине роспуска Думы, когда господа кадеты (сторонники «народной свободы»!), пользуясь вынужденным молчанием с.-д-тов, с трибун избирательных собраний в III Думу развивали аргументы манифеста Столыпина и обвинительного акта Камышанского[292], громя социал-демократов за «незакономерные», «неконституционные поступки». Тогда-то, когда столыпинские сенаторы набивали кандалы на народных представителей, на представителей крестьян и рабочих, заикнулся ли где-либо г. Тесленко о том, что он поведал через четыре года? о том, что он и вся кадетская партия знали уже тогда, о том, что это был лишь «заговор» охранного отделения против социал-демократов. Или г. Тесленко, разверзнувший свои уста лишь на 4-м году, полагал, что четыре-то года каторги заслужены социал-демократическими депутатами, и не считал нужным нарушать до этого момента течение сенаторского правосудия.
Ныне пресса гг. Тесленко и Милюковых высказывается за «пересмотр» дела с.-д. депутатов II Гос. Думы. «Речь» «обращает внимание» генерал-прокурора на «новые обстоятельства», раскрывшиеся в этом деле. Очень хорошо. Мы тоже за всяческий пересмотр этого дела. Но кто будет «пересматривать»? И как будут пересматривать это дело?..
«Дело» депутатов II думской соц.-дем. фракции есть «дело» 3 июня. Оно неразрывно связано с государственным переворотом. Оно легло в основу последнего. Оно составляет его неразрывную часть. Эта часть была поручена охране так же, как другая часть – роспуск Думы – Столыпину, третья – изменение избирательного закона – Николаю, четвертая – Гучкову.
Где тот генерал-прокурор, который примет «пересмотр», и где тот сенат, который будет «пересматривать»?
Коковцевым, Макаровым, Гучковым, Бобринским не может нравиться охрана, служащая ширмой для террористов, но они не чувствуют никакой потребности «пересматривать» те «дела» охраны, которые служили целям того государственного переворота, который привел их к власти. Дело 3 июня может быть и должно быть пересмотрено не в юридическом, а в политическом порядке, не сенатом, а народом. И этот «пересмотр» не может остаться в пределах исследования действий охраны. Он привлечет к ответственности тех, кто политически ответствен, т. е. охрану так же, как Гучкова, и октябристов, так же как и холопов «оппозиции Его Величества». Этот политический «пересмотр» начался запросом с.-д. думской фракции, внесенным в III Думу, и получил продолжение в тех митингах на петербургских заводах, которые сразу заставили октябристскую печать закричать о готовящейся «всеобщей стачке».
Достаточно было внесения этого запроса с.-д-ами, чтобы сразу картина взаимной грызни октябристов и охранников изменилась в картину ожесточенной политической борьбы контрреволюции с подымающей голову революцией. Все сразу стало на свои места. «Парламентская» картина III Думы, законодательствующей, запрашивающей и выслушивающей министров, остротой поставленного с.-д-ами вопроса быстро превратилась в картину изумления торжествующей контрреволюционной сволочи над связанным противником.
Четырехкратное закрытие дверей, нарушение наказа председателем, изгнание с.-д. из зала за одно упоминание о деле думских депутатов, наконец, издевательская передача запроса в комиссию – все это демонстрировало только, что думские контрреволюционеры очень хорошо поняли смысл и значение с.-д. запроса, что они всеми силами будут защищать тот акт, который лежит в фундаменте всей третьеиюньской системы. Вчера громивший охрану, Гучков сегодня поклялся не допустить, чтобы хоть единый волос выпал из головы ее. «Нехороша охрана, убивающая министров, но свята охрана, убивающая с.-д. депутатов»… Не только в этом должен был всенародно признаться Гучков, но и в том, что убийство с.-д. депутатов II Думы лежит в основе его власти. Прав был тот оратор левых, который при четвертой попытке большинства закрыть двери заседания бросил ему в лицо заявление, что оно закрывает двери потому, что знает, что публичное обсуждение запроса с.-д. будет публичным изобличением того, что нынешние «законодатели» пришли к власти лишь тем, что с помощью провокаторов отправили на каторгу истинных представителей народа.
На этих заседаниях Думы контрреволюция в лице думского большинства еще раз встретилась с революцией, в лице истинных представителей народа, с.-д., бывших депутатов II Думы и ныне каторжан. При этой встрече не могло и не может быть пощады. С полной ясностью и откровенностью вскрылись и взаимные позиции. И надо поистине чувствовать по-холопски, чтобы, как «Речь», при этой встрече двух непримиримых врагов хныкать по поводу того, что среди остервеневших палачей контрреволюции бесследно потонул «либерализм» ее старых друзей, «левых октябристов». Надо было обладать в полной мере лакейской душой русских либералов, чтобы, как г. Милюков, выступить на трибуну с заявлением, что его целью было «спасти президиум и большинство от того постыдного положения, в которое оно попало». Нет, г. Милюков, тут дело не в «постыдности» положения, ав ясности его. Ясность именно и нужна.
Положение выяснено судьбой с.-д. запроса как нельзя лучше. Наступающая революция, с одной стороны, озверевшая контрреволюция – с другой, а между ними либерализм, пытающийся спасти контрреволюционное «большинство» от «постыдного положения».
Не хватало лишь, чтоб вне думские силы сказали свое слово. И они сказали его одновременно и с обеих сторон. В тот самый день, когда с.-д. во второй раз вносили свой запрос, министр внутренних дел Макаров должен был выступить с предназначенными для Гучкова успокоительными заверениями насчет состояния охраны. Ему не надо было много ума, чтобы понять, что – хотя бы и не принятый Думой – запрос с.-д-тов о деле 3 июня гораздо более беспокоен для Гучкова, чем запрос октябристов о смерти Столыпина. И Макаров успокоил Гучкова разом в обоих отношениях: по поводу запроса октябристов он обещал гарантии от Богровых, а по поводу – не принятого Думой – запроса социал-демократов сказал: «Заявляю открыто, что людей, которые избрали своим девизом «через Учредительное Собрание к демократической республике», считаю врагами России и употребляю все усилия для того, чтобы обезвредить от их тлетворного влияния нашу родину». Циркуляр о пущем «наблюдении» за каторжанами, с.-д. депутатами, уже летел, вероятно, к начальникам сибирских каторжных тюрем, когда Макаров произносил эти слова.
А в тот же день многотысячный (по словам даже «Нового времени») митинг петербургских рабочих заявил:
«Мы, рабочие Путиловского завода (и Кабельного завода и др. и т. д.), поддерживая запрос соц.-дем. фракции, разоблачающей гнусную провокацию самодержавного правительства, которое нашло себе поддержку в своей авантюре провокации и у большинства II Гос. Думы, так наз. партии «народной свободы» (кадеты), – выражаем свое негодование и презрение всей буржуазной клике. Освобождение рабочих депутатов II Думы должно быть и будет делом рук самих рабочих».
Положение ясное. Николай, Столыпин, Макаров, Гучков, 3 июня, каторга с.-д. депутатам, охрана – все это звенья одной и той же цепи. Нельзя «пересматривать» одно, не трогая других. И единственный действительный пересмотр – революция…