Дело провокатора из Боевой Организации ПСР, благодаря исторической минуте, в которую оно вскрылось, явилось зеркалом, отразившим с максимумом желательной наглядности нашу контрреволюционную эпоху. До сих пор кажется, что общественное настроение гнусной эпохи ждало лишь гнусной фигуры предателя, чтобы сконцентрироваться вокруг него и около этого дела обнаружить все свои наиболее гнусные стороны. В самом неприглядном виде встает еще раз – в который уже! – гнусность внутренней, домашней жизни абсолютизма, льются изо дня в день гнусные статьи со страниц либеральных газет, и за этим густым потоком прячутся политические очертания «дела». А они заслуживают внимания, поскольку дорисовывают черты контрреволюционной эпохи.

На первом месте стоит, конечно, наш услужающий правительству либерализм. Он так присосался к делу Азефа, так много извел чернил в доказательствах недопустимости «для уважающего свое достоинство правительства» провокационной политики, что становится ясно, что единственная сторона, которая влечет его к этому делу, заключается в стремлении еще раз засвидетельствовать способность «оппозиции» к «истинно государственному» пониманию, а при благоприятных условиях и ведению работы Министерства внутренних дел.

Нечего и говорить, что имя Азефа явилось, прежде всего, той долгожданной формулой, которой русский либерал торжественно поклялся Столыпину, Пуришкевичу и Гучкову в своем «отвращении» к террору. Давно бурлившие в груди его  чувства, давнишнее стремление сгладить, наконец, и заставить забыть другие грехи молодости, когда он был по меньшей мере пассивным и исподтишка сочувствующим зрителем бомбы Сазонова, получили, наконец, возможность излиться вовсю.

Ибо та травля терроризма, в которой усердствуют теперь наперебой наши «оппозиционные» газеты, какими бы моральными и политическими соображениями ни прикрывали они этой травли, явственно показывает, что здесь стараются по удобному поводу поскорее и поторжественнее отмежеваться от компрометирующих воспоминаний и соседства.

На той лестничке, по которой русский либерализм идет к положению услужающего г. Столыпина, этот эпизод не случайность, и, если бы Азефа не было, либерализму надо было бы выдумать его, чтобы достигнуть той «чистоты», которая открывает запертые двери министерских совещаний и тучковских комиссий.

Но – увы! – по нынешним временам этого уже мало. Мало даже того, что – забегая вперед и, так сказать, расширяя заданную задачу – гг. Струве и Кузьмины-Караваевы, «Слово», «Речь» по поводу Азефа еще раз засвидетельствовали свое контрреволюционное усердие, обрушившись, по существу, не столько против террористических закоулков революции, сколько против всей революции в целом.

Напрасно г. Кузьмин-Караваев специально подчеркивал, что ни минуты не сомневается в необходимости тайной полиции, осмеливаясь лишь сомневаться в целесообразности ее действий в данном случае, напрасно «Слово» – все по этому же поводу – свидетельствовало: «Мы, именно мы, боимся, как бы не наступил революционный хаос, ибо он будет еще ужаснее и пагубнее недавно отхлынувшей революционной волны» (передовица 25/1).

Напрасно, ибо те, чью тайную полицию «охотно» признает г. Кузьмин-Караваев и за чью безопасность дрожит «Слово», пророчествующее о «пагубности» повторной революционной волны, – они уже не удовлетворяются общим признанием их тайной полиции, общими заботами об их безопасности.

«Полюби нас черненькими» – вот чем отвечает Столыпин «беленькому» либералу в ответ на его предложение почиститься.

«Председатель совета министров, – информируют нас те же газеты, – заявит в Думе в ответ на запрос об Азефе, что правительство считает своим долгом иметь своих агентов во всех революционных организациях и особенно в их центрах», т. е. на функциях Азефа. И смысл этого ответа поясняет с весьма не дипломатичным, но весьма характерным и, по существу дела, совершенно соответствующим реальным условиям цинизмом «Русское знамя»: «Господа почтенные, принимаете вы известный государственный строй, так принимайте его целиком, и с приятными, и с неприятными для вас аксессуарами: с военными судами, – а следовательно, и с палачами; с радикальной борьбой с заговорщиками, – а следовательно, и с Азефами. А то за военные суды спасибо, а за палачей – брань; за предупреждение и пресечение преступлений спасибо, а за шпионов – презрение. Честно ли это поползновение и капитал приобрести, и невинность соблюсти?»

«Невинность» наши «либералы» потеряли, положим, уже давно, но капитал приобрести становится все затруднительнее. Особенно когда на все бесчисленные заявления покорности следует ответ, который учитывается либеральным сознанием в меланхолической формуле: «и торговаться не хотят!» Либерализм из азефщины пытался построить себе новые мостки к некоторой роли в блоке Столыпин—Гучков и снова вернулся вспять с ясной резолюцией «Русского знамени» в кармане и, конечно, с надеждой на то, что новый скандал, новые «нецелесообразности» столыпинской практики позволят ему повторять свои подходы. Эти надежды живят недомыслие контрреволюционное, другие надежды поддерживают жизнь недомыслия революционного.

* * *

Полная растерянность, полная неспособность понять хоть что-нибудь из того, что происходит у всех на глазах, крушение всех надежд, всей идеологии и методов борьбы, иначе говоря, капитуляция перед лицом контрреволюции – вот картина нашего революционного народничества во всех его оттенках. Это разложение – совершенно независимо от дела Азефа – давно уже, с первых шагов контрреволюции, стало явственно проявляться по всей линии. Этот процесс – крах не только авантюристической тактики заговорщицкой организации, но и отмирание социального содержания целой политической партии – делом Азефа должен был быть двинут вперед с гигантской быстротой.

С этой точки зрения любопытно взглянуть, какие уроки из того кризиса и извлекают для себя так называемые «левые» социалисты-революционеры, судя по опубликованным ими материалам, не мало труда потратившие для разоблачения Азефа.

На первой же странице только что вышедшего № 4 «Революционной мысли» заявляется: «Партия С.-Р., как организация, не существует»… «Партия С.-Р., к а к организация, разложилась». Но это мужественное признание сделано, конечно, только для того, чтобы немедленно предложить готовый рецепт исправления: ведь для революционного недомыслия разложение партии не может быть ничем иным, как результатом некоторых «недостатков механизма». «Из этого печального урока мы должны сделать только тот вывод, что нужны другие формы организации». А дальше идет перечень «улучшений»: децентрализация боевых дружин, «принцип» личного знакомства при сношениях, отмена центральных паролей и пр. в том же роде. Но, чувствуя, вероятно, всю непреоборимую ограниченность своих рецептов спасения партии, наши «революционеры» сейчас же переносят вопрос на более широкую арену, чтобы там окончательно капитулировать перед торжествующей контрреволюцией.

«Мы отказываемся, – заявляют они, – от той колоссальной задачи, которую ставят себе социал-демократы – организовать пролетариат, – и тем более отказываемся от еще более неисполнимой мечты – организовать крестьянство». За отказом от этой массовой работы что же остается у наших «революционеров» ? Конечно, единоборство интеллигентских «автономных, децентрализованных боевых дружин» с самодержавием. Так, разрыв с массой и бессилие, являющееся неизбежным результатом этого разрыва, немедленно вызывают к жизни свое необходимое дополнение – проповедь голого террора.

А общественное содержание этой проповеди прекрасно вскрывается в следующем построении. «Самодержавие – организм самодовлеющий, внеклассовый… мы никогда не стояли на узкоклассовой точке зрения и потому мы боролись с романовским самодержавием, как с самодовлеющей организацией», «и вот организации социал-революционеров, нисколько не преувеличивая своих сил, могут взять на себя эту борьбу с институтом самодержавия».

Самодержавие – организация самодовлеющая, вопреки узкоклассовой точке зрения, рассуждают гг. Струве и Милюков, и потому наша задача повлиять на нее, конкурируя в этой борьбе за влияние на «внеклассовый институт» с Бобринскими и Гучковыми.

Самодержавие – организация самодовлеющая, – потому наша задача – борьба за влияние на нее путем изъятия отдельных членов этой организации, рассуждают гг. из «Революционной мысли».

Совпадение исходных точек, методов мышления тех и других, как и совпадение объективных результатов того и другого метода «борьбы» – реформирование самодержавия при отказе от организации масс, – как нельзя более естественно; это дополняющие друг друга методы действия одной и той же социальной среды, где «отцы» – умереннее, а «дети» – радикальнее. И перед лицом революционных задач массового движения либерал с подпиской о благонадежности и либерал с бомбой в руке стоят один другого. И тому и другому недомыслию, недомыслию либерализма, ставшего контрреволюционным, и недомыслию революционизма, ставшего антинародным, антимассовым, социал-демократия противопоставит и в дальнейшем, как противопоставляла всегда, революционную мысль масс, их организацию.

Только эта организация есть опорный пункт для борьбы с контрреволюцией, только ее наличность превратит всякий урон самодержавия в действительное завоевание масс, в действительное поле борьбы за его окончательное свержение.

И только массовая борьба есть действительная гарантия против всякой азефщины, действительный и единственный оплот так же против революционной деморализации, как и против революционного недомыслия.

Необходимость работы массовой организации и массового революционного просвещения – вот что лишний раз подчеркивается всем тем, что развернулось в связи с азефщиной, и вот почему мы должны самым критическим образом отнестись к словам т. Покровского в Думе, когда он, вместо того чтобы указывать на этот выход, счел нужным толковать о революции, инсценированной правительством, и о необходимости для России «правового строя»[196].

Что за язык!

То, что мы пережили и какова бы в этом ни была роль Азефа и азефгцины, – было движение революционных масс, и поскольку оно было именно массовым и именно революционным, оно свело на нет всякое значение каких бы то ни было «инсценировок», провокационных, прежде всего. И то, что необходимо той России, от имени которой говорит сейчас в Думе т. Покровский, это, прежде всего, революция, та «пагубная» для самодержавия волна массового движения, о которой в ужасе говорит «Слово». Работать для того, чтобы эта волна была «пагубнее», т. е. сознательнее, упорнее, выдержаннее, чтобы пролетариат в этой «волне» играл ту роль, которая диктуется его классовыми задачами, – вот задача тех, кто дал, между прочим, и т. Покровскому право говорить от имени социал-демократии.

А о «правовом строе» предоставьте говорить гг. Маклаковым!..