Не останавливаясь ни перед чем в своей борьбе с революцией, ее традициями и ее духом, практикуя методы прямого физического истребления своих врагов и сделав петлю палача неизбежным условием своего существования, правительство в союзе с большинством 3-й Думы по-своему пытается разрешить ряд вопросов, оставленных революцией в наследство «победителям». По той нервности, с которой производятся эти попытки, можно судить, насколько слаба у нынешних хозяев России уверенность в благоволении к ним истории.
Русская революция и в связи с ней осложнение международного положения поставили старый абсолютизм перед такими задачами, разрешить которые он не в силах; а отказаться от решения их он, под страхом полной изоляции, не может. При этих условиях неизбежно то, что ни к какому вопросу абсолютизм не может подойти, не обжигая себе пальцев, а с другой стороны – что его попытки решения вносят новые элементы недовольства в самые различные слои населения.
О том, как обожгло себе пальцы российское императорское правительство, попытавшись принять участие в судьбах балканского вопроса, рассказывал 12 декабря 1908 г. в Думе Извольский.
Предчувствием того, что такая же судьба очень легко может постичь попытки правительства в области самого жгучего для него внутреннего вопроса – вопроса аграрного, – проникнута речь Столыпина, произнесенная им 10 января 1909 г. на собрании непременных членов губернских присутствий и землеустроительных комиссий, т. е. на собрании чиновников, специально приставленных к задаче насильственного разрушения общины и насаждения частной собственности в деревне.
Речь Извольского явственно показала, что, несмотря на искреннее желание, несмотря даже на полное сознание неразрывной связи дела укрепления абсолютизма с ведением достойной «Великой России» внешней политики, эта задача не по силам контрреволюционному правительству. Вполне естественно поэтому, что имперский либерализм гг. Милюкова, Струве, «Слова», либерализм, который все свои «творческие» силы употребил на то, чтобы создать атмосферу национальных задач, национального подъема, в которой легче всего Бисмарки ликвидируют революции, что этот либерализм остался очень недоволен и ролью и тоном российских дипломатов. Министру внешних дел в кабинете г. Столыпина пришлось «представителям нации» сказать, что тот внутренний кризис, который не был ликвидирован революцией, не сможет найти себе исхода на международной арене, что всякая попытка решить его на международной арене скорее вызовет к жизни Россию революционную, чем «Великую Россию» Струве и Гучкова. Это было открытое заявление правительства о своей неспособности компенсировать убытки буржуазии и буржуазного либерализма во внутренней войне успехами в международной погоне за рынками. И хотя г. Милюков сделал все, что от него зависело, чтоб позолотить пилюлю г. Извольского, хотя он и помог своим голосованием удалению с трибуны Думы т. Покровского, хотя он и присоединился к одобрительной формуле октябристов, хотя и написал в том же тоне передовицу «Речи» о речи министра, он вскоре должен был уступить «общественному мнению» и вернуться на позицию контрреволюционного национал-либерала, подталкивающего царского министра к погоне за иностранными рынками. Вполне одобрив в первой же статье речь Извольского и упрекнув его даже в излишнем стремлении защищать себя, «Речь» через несколько дней уже пела в унисон со всей буржуазной печатью от октябристского «Голоса правды» до желающего казаться левее кадетов «Слова». Орган московских купцов и фабрикантов писал об «удивительной робости тона» и о том, что Извольский говорил так, «словно нет у нашей дипломатии прочной почвы под ногами». «Слово», не связанное ни высоким положением главы «оппозиции Его Величества», ни положением органа правительственной партии, и тем точнее отражающее настроения господствующих и близких к господствованию групп, весьма «радикально» кричало о достоинстве России и о том, что «речь г. Извольского произнесена и тем лучше для Австрии». Корректная в разговорах с министрами «Речь» журила русскую дипломатию за «кунктаторство», и даже Суворин, вспоминая денежки, которые он заработал на «национальном одушевлении» и «славянских» симпатиях в войну 1877—1878 гг., позволил себе проявить «холодность» по отношению к речи министра.
Чем же вызвана эта «холодность» ? Не чем иным, как откровенным заявлением царского министра, что российский абсолютизм не может взять на себя руководства внешней политикой русского капитализма и не чувствует себя достаточно сильным, чтобы гарантировать ему победы на иностранных рынках.
Неприспособленность самодержавия к тем задачам, которые ставит перед ним буржуазное развитие России, прежде всего, должна была проявиться на арене международной борьбы за рынки, и речь Извольского, равно как и вся роль русского правительства в балканском вопросе, знаменует только то, что почва российской революции совсем неблагоприятна для либеральных мечтателей о революции, ликвидированной по-бисмарковски.
На этой-то почве, при все более выясняющейся неспособности самодержавия разрешить задачи капиталистического развития России, создается в рядах буржуазной оппозиции формула ее отношения к скандалящим на каждом шагу созидателям «Великой России».
Русская буржуазия по необходимости учитывает весь тот вред, который приносят ей эти один за другим выдвигающиеся «скандалы». Поскольку попытки самодержавия приспособиться к задачам буржуазного развития оканчиваются фиаско, они неизбежно содействуют накоплению элементов нового революционного кризиса. И перед этой угрозой, угрозой революции, буржуазия неизбежно влечется на путь предъявления к наличному правительству требований более активной, более обдуманной, более устойчивой контрреволюционной политики. «Правительство делает хорошее дело, но делает его неумело и с риском вызвать на сцену новую революцию» – так можно сформулировать общее настроение после речей Извольского и вышеупомянутой речи Столыпина. Таков общий тон и итоговых статей всех почти легальных газет за 1908 г.
«Хорошее дело» – это ликвидация революции и решение выдвинутых ею задач сверху «парламентскими» договорами и «парламентской борьбой», между людьми, отгородившимися от народа стенами Таврического дворца и министерских кабинетов. «Хорошее дело» – это, с одной стороны, успех idee-maitresse (главной идеи) г. Столыпина, столь неоднократно воспетой к.-д. и в речах, и в печати, с другой стороны, т. н. усиление влияния на Ближнем Востоке, над чем больше всего опять-таки потрудились к.-д., озабоченные введением бассейна Черного моря в сферу влияния московских и донецких капиталистов и заводчиков.
«Неумелость» же правительства вести и довести до благополучного конца это хорошее контрреволюционное дело – это отражение в либеральных головах объективной невозможности для русской контрреволюции выполнить буржуазные задачи.
Стоит перебрать те упреки, которые буржуазная контрреволюция посылала контрреволюции бюрократической за последнее время, чтобы убедиться, что единственная идея, которой жила оппозиция, – это идея о том, что те методы осуществления общих задач, которые практикует Столыпин, способны вновь вызвать «безумные дни 1905 г.».
Оппозиция Милюкова – это те же домашние сцены, как в праздничные увеселения Гучкова, переодевающегося в оппозиционера на время закрытия Думы.
Мы уже видели, как в форме «неумелости» и «робости тона» данного министра явилась перед глазами контрреволюционной буржуазии неспособность правительства представить интересы русского капитала на Ближнем Востоке. Точно так же громадной важности социальный факт – неспособность и даже больше: неуверенность в возможности разрешить по-столыпински аграрный вопрос рисуется либеральным друзьям Столыпина в виде неудачной редакции тех или других статей закона.
В своей последней речи по аграрному вопросу, произнесенной перед практиками сего дела 10 января 1909 г., Столыпин, заручившись уже думским одобрением своей линии в этом вопросе, должен был коснуться самого острого вопроса: практического осуществления закона, и тут сразу наткнулся на кардинальнейший пункт всей своей политики. К чему приведет на деле закон 9 ноября? К увеличению ли средневековой запутанности земельных отношений в деревне (чересполосица и т. д.) и на этой почве к неизбежному повторению и усилению революционно-демократического крестьянского движения типа 1905 —1906 гг., или же, несмотря на все, к созданию чисто буржуазного кулацкого землевладения и «слоя государственно-сознательных земледельцев»? Г-н Столыпин должен был признать, что то, что до сих пор сделал указ 9 ноября[194], – только «видимый успех», и особенно подчеркнуть, что действительный успех закона в столыпинских целях будет зависеть именно от того, как решится на месте борьба между полукрепостнической чересполосицей и чисто буржуазным отрубом. Здесь именно должна произойти последняя битва Столыпина и его земского начальника против крестьянской бедноты.
Какова же позиция наших либералов в этой битве? Они там, где Столыпин, и они предлагают ему свой опыт и своих юристов для того, чтобы победа в этой битве осталась именно на его стороне. Допускаемая здесь критика ограничивается спором, как удобнее и скорее может Столыпин добиться своей победы.
Оппозиция считает, что ее задача заботиться о правильном оформлении верной идеи в удачный и жизненный закон. От идеи до реальных форм закона и его удачного применения, развивают они мысль г. Столыпина, – дистанция огромного размера. И сюда-то, в эту сторону, т. е. в сторону критики тех статей указа и думского законопроекта, которыми укрепляемая собственность сводится к одному месту, и должны быть направлены теперь все удары оппозиции в Гос. Думе, если т о л ь к о оппозиция решит стать на реальную почву, а не останется в области политики и теоретизирования («Слово», № 121). Политика, ее направление – дело Столыпина, оппозиция должна лишь заботиться о ее «удачном применении», о редакции статей, дабы обезопасить себя от неудачного и опасного применения «хорошей идеи» «неумелыми» чиновниками.
При этом разделении труда, установившемся в русской политической жизни, когда Столыпин пытается разрешать задачи капиталистического развития России, а либерализм охраняет его от опытов неудачных и могущих привести к последствиям прямо противоположным – к обострению революционных возможностей, – политическая работа оппозиции сводится ни к чему иному, как к укатыванию дорожек для приспособляющейся монархии.
Вся ограниченность буржуазии, ставшей контрреволюционной, выражается в этой попытке найти для столыпинских целей не столыпинские методы их осуществления. Что столыпинские методы опасны, содействуя нарастанию элементов политического кризиса, – это ясно по временам даже для октябристов. Что рейнботовщина и пр. связаны с методами управления Столыпина, ясно даже для «Московского еженедельника». Но что столыпинские цели недостижимы вне столыпинской практики, – это мешает понять «оппозиции» ее классовое положение. Она гонится в объятия Столыпина стремлением разрешить задачи, поставленные революцией, вне методов массовой и решительной борьбы; и тащиться в хвосте Столыпина – ее судьба независимо от того, что идет она за ним упираясь и пытаясь придержать его за фалды.
Именно в один из таких моментов у консервативного публициста вырвалась фраза, правильно характеризующая современное положение: «В России установилась временная диктатура чиновника, заслоняемого Думой от протестующего народа». Эта диктатура – неизбежный результат удачи установить диктатуру революции, и вне этой дилеммы нет выхода, сколько бы ни искала его буржуазная ограниченность, разочарованная Извольским и напуганная смелыми экспериментами Столыпина.
От этой дилеммы либеральный публицист готов бежать куда угодно, и две попытки спрятаться от колючих противоречий послереволюционного периода, принесенные последним месяцем, заслуживают быть отмеченными здесь. Одна попытка принадлежит барской фантазии мирнообновленца, другая – постоянному сотруднику газет «левее кадетов», бывшему марксисту, ныне сотруднику г-жи Кусковой и «Слова».
Напуганный практикой столыпинской контрреволюции, трясущейся при мысли о том, что «реакция неизбежно воскрешает революцию», контрреволюционный мирнообновленец зовет всех, «кто не хочет возвращения пережитой нами смуты», объединиться на почве «народно-русского самосознания», «во имя охранительных задач», во имя того, между прочим, чтоб создать и охранять «сильную, крепкую и единую власть» против Столыпина, который-де «может так разрушить правительственную машину, что потом ее не соберешь».
Эта барская фантазия контрреволюционера, желающего ограничить себя от практиков контрреволюции – от Думбадзе, Гершельмана и прочих, естественно, встречает сочувственный отклик в среде обывателя, и контрреволюционный обыватель в ответ на сомнения кн. Трубецкого несет свой рецепт. Не желая непосредственно мараться в грязной контрреволюционной практике, он предоставляет ее специалистам, сам уходя вон из политики в литературщину, в «религиозно-философскую» болтовню, в интеллигентскую болтовню о богоискательстве, и помогая «специалистам» лишь своим высокоморальным поплевыванием на революционные методы действия. Делая вид, что он желает бороться с контрреволюцией, обыватель на самом деле желает, как можно скорее, покончить с революцией, хотя бы, прежде всего, в области нравственных начал. «Едва ли можно отрицать, что многое из того, что совершалось за эти годы под влиянием даже благородных мотивов, оказалось скомпрометированным именно потому, что в средствах борьбы отброшены были нравственные начала» (В. Голубев в «Слове» 7 января).
И естественно, что обыватель подменяет всякую действительную борьбу проповедью новой, контрреволюционной толстовщины: «необходимо прежде всего признание за нравственными началами первенствующего значения, о с н о в ы всех средств и способов борьбы».
Идея о генерал-губернаторе высокой нравственности – вот единственная живая идея нашей «оппозиции», вот единственный пункт, по которому она поддерживает спор со Столыпиным.
Идея о том, что контрреволюционное дело могло бы делаться более нравственными генерал-губернаторами, заползает иногда со страниц «Московского еженедельника», «Речи» и «Слова» и в головы октябристов, в отличие от прочих, только по праздничным дням, и тогда в ответ на все эти воздыхания о лучших путях контрреволюции со стороны кадетов, мирнообновленцев и пр. раздается спокойная и поучительная речь практика контрреволюции. Такой ответ дал Столыпин со страниц «Нового времени», когда песню о хороших генерал-губернаторах запел и г. Гучков. «Вы недостаточно уясняете себе общее положение в стране», – писал Столыпин октябристам («Новое время», 7 января), и только поэтому «шокируетесь тем, что правительство больше занято репрессивной деятельностью, чем осуществлением свобод». «Вы допустили в наказе Думы такие правила, которые дают оппозиции силу тормозить каждое дело, вы не сумели широко использовать свое положение хозяина в Думе». Иначе говоря, в деле контрреволюции, поучал Столыпин, недопустимы никакие сантименты, никакие барские фантазии насчет «чистеньких» губернаторов, никакие ламентации насчет «нравственных способов борьбы».
Поймут ли это господа, желающие делать контрреволюцию в лайковых перчатках? Поймут ли они, что нельзя осуществлять контрреволюционных задач без союза с черносотенными подонками общества, без порабощения монархии дикой шайке диких помещиков? Мы не возлагаем надежд на понятливость господ кадетов, господ Голубевых и пр., и т. п. Но мы видим, что объективные противоречия контрреволюционного периода с ясностью, не допускающей колебаний, выдвигают перед широкими массами народа дилемму: диктатура неумытых генерал-губернаторов, диктатура черной сотни, оберегающая интересы помещиков и не способная выполнить исторические задачи буржуазного развития, или диктатура революционных классов, пролетариата и революционных слоев крестьянства.