Мы взялись за перо с тем, чтобы поздравить товарищей по партии с открытием, которое должно наполнить радостью их сердца и обоснование которого закончено в только что появившемся втором томе труда т. Луначарского о «религии и социализме».
Важность нового открытия не укрылась от глаз его автора, и т. Луначарский кончает свою работу словами, которым – ввиду важности законченного дела – легко прощаешь налет мании величия и тон непризнанного пророка.
«Я сделал то, что должен был сделать. Я постарался широко распахнуть двери внутреннего святилища, эмоционального святая святых марксизма. Моя книга лежит порогом в этих дверях. Пусть гневно попирают ее входящие: важно, чтобы они заглянули в недра открывшегося храма».
Подвиг сей совершен т. Луначарским в исключительно трудных обстоятельствах. Во-первых, ему мешали «разные сторожа при марксистском музее», во-вторых, борясь с оными «сторожами» и «заглядывая» в вышеупомянутые недра, он действовал как пионер: первый взял (и выполнил) на себя эту задачу. Приподнимая покров над своим открытием, т. Луначарский скромно сознался в этом. Он пишет: «Для анализа экономических и политических судеб церкви марксистами сделано довольно много (Энгельсом, Каутским и др.), для религиозно-социалистического истолкования сложившихся идей и настроений религиозного порядка ничего почти не сделано». Тут т. Луначарский несомненно прав. Для религиозного «истолкования идей и настроений религиозного порядка» сделано очень много – попами в рясах и без оных. Для социалистического истолкования (т. е. для истолкования с точки зрения научного социализма) тех же религиозных «идей и настроений» очень много сделано – социалистами (между прочим, и самим Марксом). Но… прав т. Луначарский, до него «почти ничего» не было сделано для истолкования религии с точки зрения религиозно-социалистической. И это по той простой причине, что для того, чтобы что-либо «истолковать» с точки зрения религиозно-социалистической, надо быть религиозным социалистом. А эта порода людей вымерла почти без остатка лет 60 тому назад, т. е. тогда, когда на смену религиозному социализму мелкобуржуазного утопизма пришел научный социализм пролетарского класса. Но решительное отмежевание «социализма, как науки» от всяких религиозных примесей в теории не гарантирует еще социалистического массового движения от перенесения в него «идей и настроений религиозного порядка». Эти «идеи и настроения» вносятся в него с двух сторон. Со стороны вновь примыкающих к движению крестьянских и мещанских масс, воспитанных тысячелетиями своими господами в религиозных бреднях и приносящих с собой из глубин своей культурной отсталости привычки и навыки религиозной психологии. И со стороны примыкающих к движению интеллигентских элементов (часть которых составляют и примыкающие к социализму духовные лица, пасторы и т. д.), для которых «социализм, как наука», и социализм, как историческое движение данного класса в данной обстановке, слишком плосок, убог, мало «обаятелен», мало возвышен, мало «красочен», беден, сух. Не таков он для пролетария и для пролетариата, но интеллигент, соблаговоливший принести себя в жертву рабочему делу!., ведь он принес с собою свою душу, возвышенную, утонченную, богатую, свои «красивые» чувства и свои «богатые» чувствованьица, и он требует от социализма вознаграждения, возмещения: социализма-эстетики, социализма-метафизики, социализма-божества, социализма-религии.
Как немецкий пастор, возмутившийся видом страданий рабочих поселков и двинувшийся вперед к рабочей партии, начинает с того, что приспосабливает ее к себе, объявляет ее «носительницей христианства», чтобы ублаготворить сидящего еще в нем попа, так деклассированный интеллигент приспособляет в своем воображении реальное рабочее движение к своим потребностям, к себе, к своей фразеологии, делает из рабочего социализма последнее прибежище своей издерганной сущности. Поразительные – по своей наивности и по неумению скрыть нищенский характер своей психологии – признания на этот счет заключаются в книге т. Луначарского.
Потерявши веру в «благостность» бога, пишет наш автор, «человек остается совершенно безутешным». «Безрадостен отъединенный человеческий индивид», находим мы в другом месте.
И этот мотив – «безутешен человек» без бога, «безрадостен индивид», потерявший первобытную связь с природой, – красной чертой проходит через всю работу т. Луначарского. За «утешением» и «радостью» пришел он, от старого отставший, в новое не вошедший, – к социализму. Пришел со старой психологией, со старыми потребностями, которые некогда удовлетворяла религия благого и разумно творящего бога. Однако бога вымела жизнь и наука (которую он поэтому не прочь упрекнуть в сухости), и для удовлетворения старых потребностей старой психологии надо искать нового объекта, который обладал бы старыми «утешающими» и «радующими» качествами. Социализм д о л ж е н стать религией, чтобы удовлетворить выходцев из старого мира; пролетариат, человечество д о л ж н о стать божественным, божеством, самим богом, чтобы он согласился ему послужить или хотя бы идти с ним в ногу. Не новый мотив. Не очень богата русская общественная жизнь, однако т. Луначарский с этой психологией лишь последний в длинном ряду интеллигентов, пришедших к социализму, потому что и поскольку социализм казался им готовой заменой религии.
Пришел Булгаков, понюхал: не пахнет ли религия божественным, абсолютами, вечными ценностями, не утешит ли, не обрадует ли? Нет, не пахнет. Попробовал привить «высшие ценности» Канта, идеализм. Не вышло. Обругался и ушел… и то, чего искал, нашел в православии. Пришел Бердяев. Ужасно, говорит, у вас, господа пролетарии, все плоско, серо, убого, заразились вы буржуазностью, величию души тесно, надо от этого спасаться. Надо «признать мир идеальных ценностей», подняться до степени «священных запросов» религии, а то «жизнь будет сера и пуста, бессмысленна», а «души пролетариев покроются толстым слоем жира». Однако и к бердяевским заботам о том, чтобы пополнить серый «социализм, как науку», яркой религией, пролетарии не очень прислушивались. Этот ушел искать ответов на свои запросы тоже к Антонию Волынскому… Приходил Струве. Этот тоже жалел, что «социализм, как наука», «сер и деловит», и прямо ставил задачу: «создать в пролетариате моральное настроение и мировоззрение, стоящее на высоте его исторически общественного призвания, иначе говоря, вложить ценное, моральное содержание в его общественно-политический идеал». Дело, как известно, кончилось «Вехами»[158].
Теперь тов. Луначарский… и ему марксизм, таков, как он есть, кажется «музеем», который предстоит обратить в «храм» с помощью превращения социализма в религию. Путь, которым идет т. Луначарский, есть буквально точка в точку, слово в слово, повторение того пути, которым шли 10 лет тому назад гг. Бердяев, Булгаков, Струве. Пожелаем ему, чтобы он не пришел туда же, куда счастливо прибыли его предшественники.
Гг. Струве, Бердяевы, Булгаковы, Луначарские ищут в марксистской философии того, чего в ней нет, чего она дать не может, ибо не хочет, ищут здесь удовлетворения тех потребностей, тех запросов, на отрицании которых стоит философия и вся система воззрений Маркса.
Религиозные потребности представляются т. Луначарскому (как представлялись и представляются гг. Струве, Бердяеву, Булгакову) извечной и неискоренимой чертой человеческого духа. Они представляются ему высшими выражениями этого духа. Он видит в религии «вечную сущность». Естественно, что его благосклонное отношение к научному социализму находится в прямой зависимости от соответствия последнего с этой «вечной сущностью» религии. Но тут-то и оказывается, что предшественники и учителя т. Луначарского, гг. Струве, Бердяев и Булгаков, были последовательнее и искреннее т. Луначарского. Они сразу поняли и очень скоро сказали, что марксизм не выдерживает критики перед судом их «вечных сущностей», и сразу поставили свою задачу, как исправление марксизма (для того чтобы столь же скоро прийти к неизбежному выводу, что тут дело непоправимое). Наученный же их опытом, т. Луначарский поставил свою задачу наоборот: он решил фальсифицировать марксизм, для того, чтобы прийти к выводу, что марксизм-то и есть не что иное, как религия, что марксизм есть новый религиозный ответ на старые религиозные вопросы и настроения. Таким образом, казалось, возможно и невинность соблюсти (пребыть «марксистом») и капитал приобрести (приспособить марксизм к «утешению» религиозных душ). В этом-то, т. е. в том, что марксизм есть религия и что мы все, марксисты – социал-демократы, неосознанно исповедуем религию и, принимая социализм, утоляем известные религиозные свои потребности, – и заключается открытие т. Луначарского.
Это его первое открытие, из которого следует, что до т. Луначарского никто, ни теоретики, ни миллионы с.-д. рабочих не понимали собственных мыслей.
Второе его открытие, естественно связанное с первым, заключается в том, что Маркс и Энгельс были не кем иным, как великими религиозными реформаторами и глубоко религиозными людьми.
Не знаю, много ли социал-демократов обрадуются, узнав, что они исповедуют, принимая научный социализм, всего лишь новую религию. Вряд ли, однако. Борющийся пролетариат не чувствует потребности ни в чем божественном, ни даже в том, чтобы самого себя возводить в божество.
Удары научного социализма направлены не против той или другой формы религии, а против самой религии, против той «вечной сущности», высшим выражением которой хочет ее представить т. Луначарский. Не только о бездне невежества, не только о глубоком непонимании марксизма, но и о плоском, мещанском подходе к нему свидетельствует попытка т. Луначарского представить марксизм, отрицающий в корне всякую религию, высшей формой ее.
Тов. Луначарский фальсифицирует марксизм для удовлетворения сидящего еще в нем попа. По своей безмерной смелости эта попытка фальсификации социализма должна по достоинству занять место в ряду самых грандиозных попыток старого мира приручить социализм, отравив социалистическое движение ядом, выделяемым издыхающим организмом старого общества.
Религиозные потребности духа – извечны и неистребимы; научный социализм есть высшая форма их удовлетворения. Такова основная «идея» т. Луначарского. «Я осмеливаюсь сказать, – пишет он, – что философия Маркса есть философия религиозная, что она вытекает из религиозных исканий прошлого»… «В религиях прошлого – неясное мерцание той самой истины, которая ярко возвещена в нарождающейся религии коллективизма». «Иррациональные чувства», легшие будто бы в основу «религии» Маркса—Энгельса, «действительно, коренным образом связаны с идеалистическими исканиями прошлого». Для конкретизации этого следовало, конечно, объявить религию извечной и неизбежной формой всякого протеста против угнетения человека человеком. Это и пытается доказать т. Луначарский, доказывая таким образом марксизм. У него естественно выходит, что «апостол Павел, как и Иисус, были, в сущности, орудием коллективной души мирового пролетариата» (!!?).
Это – перл! Но чтобы не увеличивать количества цитат, сплошь набитых самым дешевым и безвкусным Falschfeuer’ом, мы ограничимся только еще одной:
«Маркс резко подчеркивал примат человечески-коллектив-ного, видового, над человечески-индивидуальным. С видом (?)… связана у него идея искупления (?!!)… И только в нем, выражаясь метафизически, видит он (Маркс?) бога-младенца, колыбель которого окружают тупые, черные змеи стихий. Прекрасная надежда на расцвет могущества этого бога-младенца, на растущий триумф его, запрягающего порабощенных светом сознания драконов в победную колесницу свою, на торжественный и стремительный полет его, светлого бога жизни, сквозь тьмы тем миров, бытия и полу бытия, – вот идеализм Маркса. Горячие чувства своего родства, своей принадлежности богу-младенцу, понимание ценности жизни личной лишь в связи с грандиозным размахом жизни коллективной – вот религиозное чувство Маркса».
Таков луначаризированный Маркс, который, конечно, вызовет недвусмысленное отвращение всякого последователя великого социалиста. «Нет, мне смешно, когда маляр негодный мне пачкает»… картину научного социализма.
Что же касается существа воззрений Маркса настоящего и Маркса безбожно и бессовестно луначаризированного, то разница их вскрывается очень недвусмысленно: Маркс был историческим материалистом и не отступал ни от своего историзма, ни от своего материализма, «даже» перед «вечной сущностью» религии. «Религия, – писал Маркс, – есть дух буржуазного общества, выражение отделения и удаления человека от человека». «Религиозное отражение реального мира может вообще исчезнуть лишь тогда, когда условия практической будничной жизни людей будут каждодневно представлять им вполне ясные и разумные отношения человека к человеку и природе. Общественный процесс жизни, т. е. материальный процесс производства, лишь тогда сбросит с себя мистическое покрывало, когда он, как продукт свободно соединившихся людей, станет под их сознательный и планомерный контроль». И «лишь тогда», по словам Маркса в старой его работе, «совершится человеческая эмансипация».
В этих словах Маркса дана критика не той или иной формы религии, а самой «вечной сущности» религии. Эмансипация человечества есть создание таких отношений человека к человеку и к природе, при которых не будет места никаким религиозным «сущностям», «идеям» и «настроениям». «Религиозное чувство», даже тогда, когда оно принимает наиболее тонкую форму (а не только та или иная историческая форма религии, т. Луначарский), само есть общественный продукт, продукт известных «общественных отношений», отнюдь не вечных, – учил Маркс.
Религиозная «сущность» (а не только та или иная форма религии, т. Луначарский) есть функция «человека, как он испорчен всей организацией нашего общества, потерян, отдан господству нечеловеческих стихий и элементов», – пояснял Маркс. И вот это-то порождение человеческой «испорченности», прямой результат организации современного общества, т. Луначарский пытается привить социализму, как новое (?!.) откровение, как «продолжение чистой философской традиции Маркса», как «движение вперед по геометрически прямой линии, в направлении, намеченном Марксом». Это все равно если бы какой-нибудь экономист попытался привить к политической экономии Маркса фетишистические представления товаропроизводителей, объявив эту операцию раскрытием «недр храма» марксистской экономии, «движением вперед» и проч, (см. выше). Раскрытие «тайны» товарного фетишизма и разоблачение «вечной сущности» религии, цитированное сейчас, сделанное Марксом в одной и той же главе «Капитала», как раскрытие двух сторон той же тайны, и мы усиленно обращаем внимание т. Луначарского и особенно его друзей-экономистов на то, что его восстановление прав религии, умаленных Марксом, требует в качестве дополнения и завершения восстановления прав им же разоблаченного «товарного фетишизма».
Тов. Луначарский сам цитировал вышеприведенные слова о сущности религии. Чувствуя, что эти ясные слова побивают его теорию, он пытается спастись следующей цепью соображений: Маркс сам себя не понял, Энгельс не понял Маркса, оба они не поняли Фейербаха, но всех троих понял и разъяснил Богданов, который и создал из наконец-то понятого марксизма фундамент для «нового религиозного сознания» т. Луначарского.
Опять-таки здесь мы можем остановиться лишь на некоторых моментах этого хитроумного самопомазания в истинные марксисты.
Прежде всего, о Фейербахе. Маркс и Энгельс превзошли философию Фейербаха тем, что разорвали с сохранившимися в его системе остатками идеализма и религии. С этой стороны Фейербаха подвергали критике и Маркс, и Энгельс.
Но именно эта критика и не нравится т. Луначарскому. Он выдвигает и подчеркивает, считает в Фейербахе гениальным как раз то, что превзойдено было марксизмом. Он считает, что критика Маркса—Энгельса по отношению к Фейербаху «слишком строга». Это понятно. Ведь на его, т. Луначарского, взгляд, ценно в Фейербахе то, что «термин религии привлекал его потому, что он, как никто, понял и почувствовал ее вечную сущность», т. е. то, что в Фейербахе было от Луначарского. А между тем «основной упрек, делаемый Энгельсом Фейербаху, это упрек в преувеличении значения религии и стремление сохранить этот термин для обозначения новых междучеловеческих отношений». Естественно, что т. Луначарский бросается спасать Фейербаха от «слишком строгой» критики «сухого, упорного и сурового рационалиста» Энгельса. Луначарский признается, что при наблюдении того, как Энгельс критикует религиозно-идеалистические элементы фейербахианства, ему «совершенно невозможно сохранить хладнокровие», что ему «больно читать» слова Энгельса о том, что «мы не имеем ни малейшего основания еще более суживать истинно человеческие отношения, одевая их религиозным покровом». Еще бы «не потерять хладнокровие», еще бы не «больно»! Ведь выходит, что 60 лет тому назад Маркс и Энгельс уже раскритиковали в лице Фейербаха последнюю, наиболее тонкую попытку примирить интересы развития человечества с религией. Тов. Луначарский «потерял хладнокровие» потому, что не мог не почувствовать, что перед историческим фактом разрыва научного социализма с религиозными моментами в фейербахианстве отдает плохим, безобразно сыгранным фарсом. А «больно» ему потому, что он предчувствует, что его детским штанишкам не выдержать тех ударов, которых полстолетия назад не выдержал Фейербах. И напрасно надеется т. Луначарский, что Каутский осудил бы его книгу «мягко». Полагаю, что Каутский не поступил бы ни мягко, ни резко, а заметив, что автор двухтомного русского исследования гуляет совсем голеньким, просто отослал бы его к тем книгам, в которых немецкий социализм 50 лет тому назад распрощался с детскими иллюзиями и младенческим лепетом. Увы, мы находимся не в таком положении. Всесторонняя отсталость России дарит нас такими «исследованиями» и такими «проблемами», которые для европейского марксиста представляют лишь потревоженные тени из запылившегося уже архива его идейного развития.
Тов. Луначарский не одобряет Энгельса и Маркса за их строго критическое отношение к религиозно-идеалистическим элементам фейербаховской философии, но зато он одобряет Богданова за его «движение вперед»… от Маркса. Естественно возникает вопрос: не потому ли защищает т. Луначарский одновременно и Фейербаха и Богданова, что в произведениях последнего прозрел воскрешение того, что осудили у первого и Маркс и Энгельс. Тов. Луначарский не оставляет нас здесь без точного ответа.
«Мы находим в воззрении Богданова, в столь блестящих построениях его на прочном фундаменте подлинного марксизма, прекрасную почву для расцвета социалистического религиозного сознания». Спасибо за откровенность, которая, впрочем, не очень понравится Богданову, т. Луначарский… Немного есть людей, которые бы так близко стояли к философии Богданова, как т. Луначарский, и никто, вероятно, не станет оспаривать за ним права интерпретировать философию последнего. Еще раз спасибо, т. Луначарский.
Но если, с одной стороны, «блестящие построения» Богданова дают «прекрасную почву» для «религиозного сознания» т. Луначарского, то – с другой стороны – они сами стоят на прочном фундаменте «подлинного марксизма». «Богданов является единственным марксистским философом, продолжающим чистую философскую традицию Маркса». Луначарский отстаивает «всю строгость» богдановской «марксистской ортодоксальности» .
«Подлинный марксизм», через посредство Богданова, дающий несколько неожиданно для своих основателей и их учеников, вроде Каутского, блестящий плод нового религиозного сознания, – этого рода подлинный марксизм поневоле возбуждает сомнение. Загадка, однако, разрешается очень просто. «Подлинный Маркс», сам себя не понявший, не понятый Энгельсом и Каутским, вульгаризированный Плехановым, оказывается просто богданизированным Марксом. Доказательства? «Для Маркса мир действительности есть только человеческая практика… Космическое бытие, каким нам рисует его естествознание, для Маркса есть только временное трудовое приспособление». Можно ручаться, что ни один марксист не узнает в этих словах Маркса, материалиста Маркса, но всякий, перелистывавший хотя бы «Эмпириомонизм», узнает в этих будто бы марксовых словах Богданова. По Богданову, пишет сам т. Луначарский, «фактическая действительность есть своеобразное, общественное орудие, аналогичное всяким другим орудиям» (т. е. всяким другим произведениям человека? Так?..). С помощью т. Луначарского выходит, что Маркс был не более как идеалистом богдайовского толка. Вот этот-то марксизм, росший, по словам Луначарского, «долгое время скрыто» (где?., надо думать, под черепом Богданова), и дал свой плод в религии т. Луначарского. Теперь нам известна тайна и фокус т. Луначарского. Его задачей было спасти религию от критики социализма. Для этого он пустился на фокус и объявил самый марксизм религией. В конце же концов религия осталась у него в руках, а от марксовского социализма не осталось ни грана.
Но ведь т. Луначарский продолжает с яростью отстаивать свое звание «марксиста», да еще «подлинного», ортодоксального? Гм!.. И его учителя, гг. Струве, Бердяев, Богданов, называли себя «марксистами» уже в тот момент, когда совершенно порвали с марксизмом, а г. Изгоев называет себя марксистом в книжке, выпущенной… в 1910 г. Стара штука.
На этом мы могли бы на этот раз покончить с т. Луначарским. Но нам хочется отметить вот что. Каждому контрабандисту приходится закутывать свою контрабанду. Тов. Луначарский закутал свою религиозную контрабанду в историческое исследование. 2-й том его книги начинается с рассказа о Христе, Павле и т. д. Мы посоветуем каждому, кто захочет действительно узнать что-нибудь об этих интересных явлениях, ни в коем случае не доверять исторической добросовестности т. Луначарского. Познавать действительное происхождение религий, их роль и судьбы надо не от попов. Марксисты имеют теперь великолепное исследование судеб христианства от его возникновения до реформации в работах Каутского: «Происхождение христианства» и «История социализма». Поскольку в работе Луначарского есть какие-либо факты, социально-политические соображения и пр., – все это дано в виде скучной, бессистемной компиляции, вернее, сборника цитат из этих работ. Эти цитаты прерываются пророчествами и сентиментальными припадками дурного вкуса. Об этих пассусах мы имеем отзыв самого Маркса и им можем ограничиться. Этот отзыв дан в одной его работе в главе, носящей соответственное делу заглавие: «Религиозные благоглупости», исисчерпывающей полнотой касается всех благоглупостей т. Луначарского, и «религии вида», и «преодоления эгоизма», и «искупления» даже. «Понятно, – пишет Маркс, – что любовная болтовня и ее противопоставление эгоизму со стороны т. Луначарского (которого автор этой цитаты характеризует как человека «с большой долей чувствительной мечтательности и декламаторского таланта») есть не что иное, как все нарастающее откровение насквозь пропитанного религией ума. Все самоотречение, которое христианство требует от человека, т. Луначарский стремится вновь навязать ему под вывеской коммунизма». Цитируя фразу т. Луначарского «не имеем ли мы права отнестись серьезно к долго сдерживаемым желаниям религиозного сердца, и во имя бедных, несчастных отверженных вступить в борьбу за реализацию прекрасного царства братской любви», Маркс пишет: «Итак, он выступает в поход, чтобы отнестись серьезно к желаниям не настоящим, мирским, а религиозным, исходящим не от обозленных действительной нуждой сердец, а от размягченных блаженной фантазией. Луначарский пишет: «С видом связана у Маркса идея искупления». Маркс отвечает: «Эта бессмыслица о «мировом искуплении» вполне соответствует чуду, состоящему в том, что пророчества евангелистов, от которых давно отказались, теперь, сверх ожидания, исполняются благодаря Луначарскому». А насчет «религии вида», человечества, исповедуемой будто бы Марксом, последний пишет: «Отвратительным сервилизмом в угоду оторванному от своего «я» и от отличного от него, – человечества, которое таким образом является метафизической и даже религиозной фикцией, никуда не годным рабским унижением кончает эта религия, как и всякая другая. Такое учение… вполне пригодно для храбрых… монахов, но никуда не годится для энергичных людей, да еще в боевое время». Луначарский, кончает Маркс, именем коммунизма проповедует старую религиозную и немецкую (т. е. идеалистически) философскую фантазию, которая прямо противоречит коммунизму. Вера и даже вера в «святой дух общности» – это последнее, что требуется для проведения коммунизма. Но да не подумает какой-либо читатель, поверивший т. Луначарскому в том, что Маркс – ученик Христа и продолжатель дела Христова, будто Маркс – по примеру Христа – воскрес, дабы свидетельствовать истину. Вышеприведенные слова Маркса написаны 65 лет тому назад и приобретают все злободневное значение потому, что в лице т. Луначарского воскрес тот Герман Кригге, против которого они были в свое время направлены. Как нетрудно убедиться из сопоставления слов т. Луначарского и слов Германа Кригге, цитированных Марксом, первый повторил последнего буквально слово в слово. Вот вам и новое «откровение», «недры нового храма марксизма»! Тов. Луначарский размазал в двухтомное исследование мыслишки жалкого немецкого мещанина, писавшего до «Коммунистического манифеста», и сохраненные нам только потому, что творец научного социализма выбрал именно их для демонстрации всей пошлости и убогости религиозной психологии и религиозного «социализма». Посему, т. Луначарский, а также потому, что «спаржу следует называть спаржей», вам следует называть себя не учеником Маркса, а продолжателем и последователем религиозного дореволюционного немецкого мещанства.
Но почему же мы занялись в политическом органе этой жалкой, многословной попыткой фальсификации марксизма на потребу жаждущих «утешения», «гармонии» и разумного «миропорядка» душ?.. А потому же, почему Маркс выступил с «окружным посланием» против Луначарского—Кригге.
Потому, что срамно… Потому, что т. Луначарский хочет не только бога строить, но партию строить; потому, что он выступает представителем и порт-паролем политической группы («Вперед»), называющей себя частью Российской СДРП, потому, что, будучи кем угодно по существу своему, человеком, быть может, очень разносторонним, очень религиозным, очень талантливым, но не марксистом, он претендует на решающий голос среди марксистов; потому, что находятся люди, которые считают его и поддерживающих его друзей «идейным центром», с которым марксисты должны вступить в соглашение, и т. д. Да, т. Луначарский «идейный центр» или один из идейных центров. Но чего?.. Один из идейных центров РСДРП? Мы настоятельнейше просим, чтобы кто-нибудь выступил с открытым заявлением о том, что идейный центр т. Луначарского есть центр марксистский. Но мы настоятельнейше просим, чтобы этот кто-нибудь дал себе раньше труд сообразить, что социализм, марксизм – то ж есть целостная система. Наши уши прожужжали за время контрреволюции криками: не трогайте религии, не трогайте философии, это личное дело каждого отдельного социалиста, личное дело Максимова, Луначарского и т. д., и т. д. Это лицемерие, за которым прячется трусость. Луначарские и Максимовы не создали никакого центра практического рабочего движения, зато во время контрреволюции они создали, несомненно, антисоциал-демократический центр, центр, через который философская реакция и вспышка религиозности из буржуазных и мещанских слоев проводилась в пролетарскую среду.
Быть может, Богданову дано создать секту эмпириомонистов, быть может, Луначарский и великолепный богослов, быть может, Савельев[159] лучший из анархистов, а Вольский, автор «Философии борьбы», умнейший из анархиствующих критиков Каутского, но для постройки РСДРП нужны не эмпириомонисты и проповедники «культуры», не богословы и не анархисты, а социал-демократы.
Из группы «Вперед» больше всего доносилось до нас криков о свободе личных убеждений, о законности «оттенков» и протестов против «нетерпимости». Это понятно. Группа «Вперед» представляла собой разношерстный конгломерат из анархиствующих практиков и ревизующих в сторону идеализма и религии марксизм теоретиков, если не считать политиканствующих ущемленных самолюбий. Единогласно подняли они борьбу против узости и нетерпимости марксистов, чтобы, конечно, в ближайшее время начать отрекаться друг от друга. От этих дружеских взаимных «разъяснений» мы ждем только одного благого результата: разъясняя друг друга, товарищи по политической деятельности, отзовисты, люди «нового религиозного сознания» и люди «пролетарской культуры» разъяснят всем, что всем им нечего делать с марксизмом. Марксистам остается помочь им понять эту несложную истину.
А людям, надеющимся еще строить партию путем «соглашений» и «взятия подписки», обязательств и пр., мы напомним одно: в 1909 г. Луначарский в специальном листке писал: «Я решительно отказываюсь от термина религии»[160]. Нас меньше всего интересует терминология, но нельзя не указать, что в 1911 г. Луначарский выпустил книгу, где вся «терминология» сохранена во всей своей красе.