Любимов выглядит уставшим и издерганным после вчерашней встречи у директора театра. Он не привык, чтобы его отчитывали, даже таким доброжелательным тоном. Обычно он сам всех отчитывал. Сегодня работали с восьми утра до одиннадцати вечера. Юрий Петрович обиделся, что Анита Брундаль даже такси для него не вызвала. Весь день был посвящен записыванию музыки, разных голосов, шумов, и Любимов спел популярную песню времен Гражданской войны:

Рассказал, что во время Великой Отечественной войны вставшие на сторону нацистов власовцы переиначили текст:

Со слухом у Любимова было не очень хорошо, но пел он громко и воодушевленно. С Анитой Брундаль – после ее предательства, как он это воспринял, – режиссер был предельно сух. Он рвался накапать на нее Ларсу Лёфгрену, но потом передумал.

Сегодня он ставил свет. Со светом все сразу заиграло. Он все еще проклинает художника по костюмам Яна Лундберга, считая, что у того нет вкуса, он-де ничего не понимает, его костюмы никуда не годятся. На меня Любимов разозлился за то, что я разговариваю с Яном. Я объясняю, что мне же надо донести до него пожелания режиссера. «Нет, вы с ним разговаривали», – настаивал Любимов.

Артисты снова возмущаются постоянными изменениями в мизансценах. Почему-то набросились на меня со своими претензиями, что я не могу повлиять на режиссера. Мне пришлось им объяснять, что их недовольство они направляют не по адресу. Анита прибежала на ланч и просила не передавать Любимову, что артисты снова собираются выкинуть какой-нибудь кульбит. Ситуация напряжена до предела. Творческие натуры с раздутым до небес самомнением могут взорваться, что приведет к отмене спектакля, и она этого боится больше всего.

Юрий Петрович тоже катит на нее бочку: «Вот баба дурная, а я-то думал… Да кто она такая? Пудель! Захочу – и ее вышибут…» Веселые деньки перед премьерой, ничего не скажешь.

Несмотря на все неурядицы, сегодня мы многое успели сделать в техническом оформлении спектакля. Через две недели премьера, нервы у всех на пределе.