До утренней репетиции в Драматене мы ездили с Юрием Петровичем в румынское посольство, где нас угостили кофе и чаем. Затем мы отправились в израильское посольство, где Любимова не пустили даже на порог. Проверили паспорт, разные бумаги, у меня тоже потребовали удостоверение (ID), поинтересовались, в каком родстве я нахожусь с Любимовым, хотя я не собиралась лететь в Израиль. Любимов стал требовать вызвать посла, доказывая им, что мэр Иерусалима Тедди Коллек его друг. Посольские чиновники сухо улыбнулись и сказали: «Вот и передайте вашему другу, что мы всех обслуживаем одинаково». Любимов развел руками перед закрытой дверью и сказал: «Вот засранцы! Даже наши так грубо не поступают».
После посещения израильского посольства все пошло не так. Коровьев – Матс Бергман – от злости чуть не запустил бокалом с водой в режиссера. Он орал, что отказывается работать с Любимовым в постоянном базаре, анекдотах и атмосфере полного равнодушия режиссера к актерам.
Негодование актера было вызвано следующим: Юрий Петрович, как и обещал русским дамам из магазинов одежды, Лене и Любе, пригласил их на репетицию, что строго запрещалось администрацией театра. В окружении двух молодых, восторженных и веселых дам Любимов напрочь забыл об актерах и травил анекдоты про Сталина и про маразматичное советское руководство. Сколько анекдотов он хранил в своей голове!
После нескольких попыток обратить на себя внимание Матс Бергман вышел из себя, заорал на Любимова и грохнул бокалом об стену. Покушение на режиссера! Но Юрий Петрович даже не понял, в чем дело, так как был полностью погружен в болтовню со своими гостьями. В завершение своей тирады Матс Бергман изо всех сил пнул ногой горящий примус и чуть не поджег театр. Ассистенты сбежались на сцену с огнетушителями, кричали, причитали… И только режиссер стоял с невинным видом, комментируя случившееся своим смутившимся дамам, что ему приходится работать с сумасшедшими артистами.
Самым неожиданным было то, что Ингмар Бергман оказался свидетелем этого происшествия с участием своего сына. У Бергмана было излюбленное 675-е место, во втором ряду амфитеатра, откуда он мог обозревать все происходящее на сцене и оставаться при этом незамеченным. Как выяснилось, он частенько подглядывал за репетициями Любимова. Ингмар Бергман был чрезвычайно любопытен. Во время съемок «Жертвоприношения» он расспрашивал у шведских актеров и членов киногруппы о работе Тарковского, недаром Андрей называл своих сотрудников «бергмановской мафией».
Нам тут же доложили, что шведский гений Ингмар Бергман лицезрел эту безобразную сцену. В театре шила не утаишь: тот еще дырявый мешок.
Когда до Любимова наконец дошло, что произошло нечто серьезное, он поспешил к Аните Брундаль, которая уже была посвящена в случившееся и, в свою очередь, отправилась к директору театра: еще бы, срывается спектакль! Ларс Лёфгрен вызвал Любимова к себе в кабинет для серьезного разговора в понедельник, в два часа. Торжествующая Анита не предполагала, что Любимов ей этого не простит и не упустит момента уколоть ее.
После взбучки Любимов попросил меня зайти к нему домой и помочь разобраться в каких-то бумагах. Мне совсем не хотелось этим заниматься, но мне стало его жалко: с утра его завернули в израильском посольстве, а ведь он привык к особому отношению… а теперь такой скандал в театре на глазах у самого Ингмара Бергмана!
У театра меня поджидали мои питерские друзья-художники Жанна и Гага Ковенчук. Любимову они очень нравились. Он пригласил нас всех в кафе напротив театра, а когда я собралась за всех заплатить, Жанна попеняла Юрию Петровичу, что я всегда за всех плачу. Любимов стал сетовать, что в Швеции все так дорого; лучше встречаться у него дома или у меня в моей крошечной квартире. К тому же он был уверен, что театр мне оплачивает расходы, когда мы куда-то заходим перекусить, чего театр, конечно же, не делал. Тогда Любимов пригласил нас втроем к нему домой на посиделки. День был трудный, и следовало немного развеяться.
За водочкой Юрий Петрович рассказал моим друзьям историю про своего Петьку, как тот однажды выступил перед его израильскими именитыми гостями, преимущественно диссидентами из Советского Союза. Петька вышел на середину комнаты и заявил, что они ему так надоели, повторяют одно и то же, пора уже идти домой спать. При этом через слово он вставлял такой отборный мат, что все застыли от неожиданности… Гости обиделись и потихоньку стали расходиться, а Юрий Петрович, как полагается, потащил Петьку в угол. Через некоторое время Петька серьезно спросил: «Папа, ну и что я тут вижу в твоем углу?» Отец изо всех сил старался не расхохотаться, но не выдержал и простил сына. Посадив Петьку на колени, он спросил, где тот нахватался таких плохих слов. «Как где? – удивился Петька. – Дома, от тебя и мамы… и от дядек этих!» «Вот так проучил меня семилетний сын», – сказал, грустно улыбаясь, Любимов. Он очень скучал по своим Петьке и Кате.