«Девочки» пришли почти сразу после ухода «кураторов». Их было шестеро. С Мариной и Лерой Сева познакомился еще вчера в столовой, а Женю, Милану, Зину и Гульназ он видел впервые. Все они были одеты в уже ставшие привычными для взгляда льняные платья, на ногах у них были достаточно простые, но теплые и комфортные пластиковые боты, вроде тех, что достались Севе в качестве «домашней» обуви. Все они были потрясающе разные, их роднило только какое-то общее чувство спокойствия, они тихо улыбались, почти не поднимая глаз, и все время молчали. Общество их показалось Севе не столь уж неприятным. Он ожидал увидеть каких-то «свирепых фурий», а тут все выходило как раз наоборот. На вид все они были не старше него самого, аккуратные, ухоженные, в платочках.

Они появились в избе без всякого шума, вошли по одной, кланяясь и крестясь на иконы с порога. В минуту они как-то вдруг сразу заполнили своим присутствием все пространство избы. Тетя Клава молча раздавала команды. Пока Милана с Лерой накрывали на стол, Зина и Гульназ помогали у печи, а Женя и Марина вышли и вернулись через несколько минут, неся в руках большие контейнеры с какими-то напитками, которые перелили в высокие графины с ручками и расставили по столу.

– Налейте-кась квасцу нашему красавцу, – делая ударение на «у», потребовала тетя Клава. Женя послушно выполнила ее указание. Перед Севой оказалась кружка пряно пахнущего пенного игристого напитка, сделав лишь глоток которого он немедленно допил все до донышка.

Между тем кроме графинов с питьем на столе были расставлены тарелки и кружки, миски с закусками и хлебом, а посередине стола водрузили чугунок с супом, который тетя Клава томила в печи с утра. Вместе с ним «девочки» достали и готовый хлеб, вывалили его из форм и завернули в длинное полотенце.

Наконец все сели к столу. Сева сидел во главе, под образами. Справа от него на лавке – Женя, Зина и Милана. Слева на табуретках – Лера, Марина и Гульназ. С другой стороны стола напротив Севы уселась тетя Клава. За все это время не было произнесено ни слова.

– Ну, помолимся, – проговорила Клавдия, и все «девочки» как по команде встали. Поднялся со своего места и Сева. – Отче наш, иже еси на небесех…

Она прочитала молитву, все перекрестились и уселись по местам. Тетя Клава кивнула, и «девочки» принялись накладывать себе еду.

– Положите-кась грибков нашему красавцу, – командным тоном попросила хозяйка стола, и в тарелке Севы немедленно появились три больших белых соленых груздя. – Сметанкой их, – посоветовала тетя Клава, и перед ним тут же оказалась мисочка со сметаной.

Сева не стал дожидаться особого приглашения и немедленно приступил к трапезе. Грибы превзошли все его ожидания, это были хрустящие, пряные, соленые куски белой грибной плоти. Сева добавил к ним томленой картошечки, нарезанного кольцами репчатого лука, сдобрил все это сметаной и принялся энергично работать вилкой. Все вкусы и запахи тут были для него настолько новы и непривычны, а качество всех продуктов было настолько отменным, что Сева не мог никак насытиться. Начиная что-то пробовать, он не мог уже остановиться и ел и пил с небывалым энтузиазмом – впрочем, никто его и не останавливал. Все глядели на него с умилением.

– Я, когда только приехала сюда, – заговорила вдруг Женя, – тоже никак не могла наесться. – Там у нас ничего такого даже близко не было. Я вообще не понимаю, что мы там ели. У меня была эта «Самоварка», последней модели. Я утром засыпала в нее несколько порошков и задавала команды на весь день. И она мне к нужному времени выплевывала тарелку с каким-то кормом. И это мне даже казалось нормальной едой – на вкус. А сейчас вспоминаю – и ужас берет… Я все время какие-то рецепты в нее загружала, какие-то новые порошки заказывала… Как я все это ела?..

– А у нас, – подхватила Марина, – после работы все шли в пищеблок, и там было все время одно и то же меню на неделю. В понедельник – биточки, во вторник – макароны… Никому в голову даже не приходило, что может быть как-то по-другому. По выходным ходили в ПЦ-шку в кафе и там пили коктейли, это считалось развлечением. Посидеть в виртуалке втроем, вчетвером и выпить коктейль…

Севе налили супа из чугунка. Как выяснилось, это были кислые щи, которые протомились в печи почти четыре часа. Они источали густой капустный аромат с нотками дымка и лаврушки и, приправленные сметанкой, быстро проникли внутрь. Он уже и не понимал, откуда там, внутри, столько места, но чувство насыщения все никак не наступало. «Девочки» с улыбкой наблюдали за тем наслаждением, с которым он поглощал еду. Казалось, что это доставляло и им неподдельное удовольствие.

– Скажите, – решился поинтересоваться Сева, – а вино вы пьете?

Сидевшие за столом переглянулись и посмотрели на тетю Клаву.

– Бывает и такое, – кивнула хозяйка, – но не для хмеля. У нас с вином особые ритуалы. Это тебе потом откроется.

– А мясо у вас едят? – не унимался Сева.

– Это бывает. Да только сейчас же пост, – обозначила приоритет тетя Клава. – Мы и так, вишь, и по молочному, и маслица добавляем. Но на то у нас благословение имеется, да. А вот после Пасхи-то разговеемся, будет тебе и мяско, и рыбка…

– А все эти продукты… откуда они? – поинтересовался Сева.

– Тут, у нас растут, в парниках, – объяснила Лера. – Мы вот как раз с утра работали там. У нас есть почти все. А кое-что мы летом в лесу собираем, грибы, ягоды.

После супа дошло дело и до каши. Гульназка унесла ополовиненный чугунок со щами, извлекла из печи и поставила на его место чугунок с пшенной кашей с кусочками сладкой тыквы. В очередной раз Сева самозабвенно погрузился в процесс поглощения пищи. Остановиться было просто невозможно.

– Ну что, девоньки, – поинтересовалась вдруг тетя Клава, когда Сева облизал свою ложку и положил ее рядом с пустой тарелкой, – как вам наш новый кавалер?

– Хорош! – отозвалась Женя.

– Красаве́ц! – делая ударение на «е», поддержала ее Милана.

– Жаль только, что нам он не достанется, – вдруг прокомментировала Женя. – А я б за него пошла.

Сева ошалело поглядел на Женю. Она сидела с ложкой в руке, глядя прямо перед собой. В ее тарелке дымилась горячая каша.

– И я, – поддержала подругу Зина, не сказавшая за все это время ни слова.

– Девочки! – одернула подруг Лера.

– А что, – заговорила вдруг Женя. – Видно же, что хороший парень. И симпатичный. Скромный.

– Работы не боится, – согласилась Милана.

– И молодой, – задумчиво проговорила Зина.

– Вы их не слушайте, Севастьян, – заступилась за Севу Марина. – Они и сами не понимают, что у них на уме. А на уме у них одни…

– Мужики… – резюмировала Женя.

– И дети, – поддержала ее Зина.

– Мы тут уже давно, – уточнила Милана. – Я вот почти год, а Женька и того больше, а, Жень?

– У меня вторая Пасха будет в этом году. И что? Ни одного мужика за все это время у меня не было, ни одного…

– Женя, как тебе не стыдно! – зашипела на нее Лера.

Но Женя не унималась:

– А что, Лерочка? Тебе хотя бы Пашенька обломился, не знаю, правда, что ты в нем нашла… Ну, хоть как-то… А у меня что? А зачем сюда бежала? Я думала, я тут счастье найду! Я думала, хоть тут у меня все будет как у людей! А тут что? Утром парник, вечером прялка. Летом лес да река, а зимой совсем скукота…

– А ты бы хотела вернуться? – вдруг оборвала ее Гульназ. Все замолчали. – Хочешь снова есть корм из «Самоварки»?

– Там-то что было у тебя? – поинтересовалась Марина. – И кому ты там была нужна?

– Там у меня хотя бы робот был, – призналась Женя. – И Семен Аркадьевич, наш начальник, еженедельно по субботам.

– А как тебя аннигилировать хотели, ты помнишь? – уточнила Марина.

– Ну а жить-то мне как? – тихо высказалась Женя. – Дальше-то что? Вот узнала я, что есть другие возможности у людей, там, за забором. Так, а теперь-то что? Кому я тут нужна? Парники поливать? Капусту солить?

– Перестань, Женя, – снова включилась Марина. – Ты тут человеком стала. Не слушайте ее, Севастьян, – она посмотрела на Севу добрым, проникновенным взглядом. – Это она куражится. Так-то она хорошая, мы все очень ее любим…

– Севочка, – Женя вдруг посмотрела прямо в душу Севе своими горящими от возбуждения глазами, – а можно я сегодня у тебя останусь? Спать ляжем вместе, а?..

Ища поддержки, Сева посмотрел на тетю Клаву. Та сидела молча, и казалось, что весь этот разговор остался где-то за гранью ее внимания. Неожиданно на помощь ему пришла Гульназ.

– Не соглашайся, Сева, – убедительно констатировала она. – Над тобой вся «Луговая» будет потом смеяться…

– Это почему это смеяться? – Женя положила на стол ложку и повела плечами. – Что же это такого во мне смешного, чтобы всем было смешно?

– Женька, перестань! – снова принялась резонить ее Марина. – Что ты парня-то терзаешь?

– Ну а что? Он же тоже мужик! – тут Женя как-то подозрительно посмотрела на Севу. – Или ты не мужик?

– Мужик, – признался Сева. Хотя вся эта перепалка была ему крайне неприятна, в глубине души он вынужден был признать, что Женя была ему симпатична. Она имела очень соблазнительную фигуру: длинные прямые ножки, тонкая талия, покатые плечи, тонкая шея, аккуратная маленькая головка с пышной копной кудрявых каштановых волос, выбивающихся из-под косынки, большие глаза, правильные черты лица – все это было в его вкусе. Впрочем, и все другие «девочки» вызывали в нем самый натуральный плотский интерес. Если бы все они были его коллегами по телетранслятору, он, пожалуй, выстроил бы отношения с каждой из них, хотя, вероятнее всего, начал бы он именно с Жени. Но в самой глубине своего сердца он понимал, что ни с одной из них он не смог бы выстроить длительных отношений, тем более теперь, когда у него была Маша…

– Крепкий мужик. Он свое дело знает и своего не упустит. Как бы ты тут ни старалась, Женечка, – язвительно кивнула Лера.

– Нет, ну а что такого? А, Сева? – снова пошла в атаку Женя. – Ну потом поедешь ты к своей Машке, а пока-то – чего ж от счастья отказываться. Или я не хороша?

– Или я? – вдруг включилась Зина. – Почему бы тебе не выбрать кого-то из нас? Пока… На время…

– И правда, – поддержала подруг Милана. – Уж мы тебе не дадим соскучиться. Не пожалеешь!..

– Девочки, – опешила Лера, – вы что? Как вы можете? Фу, какой стыд…

– Мы еще и не такое умеем, – убедительно кивнула Милана и подмигнула Севе.

– Девочки, так нельзя, – принялась заступаться за Севу Марина. – Он только вчера приехал, а вы как хищная стая какая-то на него набросились. Оставьте в покое мальчика. Путь он хотя бы осмотрится тут, обживется малость…

– Не слушай их, Сева, – вставила Гульназ. – Они тебя нарочно провоцируют. Чтобы над тобой все смеялись потом.

– А что ж тут смешного, – разбушевалась Женя. – Никто не будет смеяться, Сева. А если кто и будет, я их быстро на место поставлю, – и она погрозила кулаком куда-то вверх.

– Да ты себя сначала на место поставь, Женя, – продолжала резонить Марина. – Совсем обезумела ты, посмотри на себя! Разве можно так?

Постепенно перепалка эта переходила на повышенные тона. «Девочки» уже перестали обращать внимание на Севу. Те, что сидели справа от него, начали настойчиво требовать для себя мужского внимания, а те, что сидели слева, пытались их приструнить, аргументируя тем, что не пристало женщине быть такой навязчивой и лезть без приглашения в постель к мужчине.

Сева, поначалу не понимавший, как вести себя в подобной ситуации, вдруг вспомнил, что «все все слышат». Он посмотрел на тетю Клаву, которая, казалось, ждала его взгляда, и ощутил, как она смотрит ему в самую глубину его существа. Вдруг внутри себя он услышал ее немой вопрос: «А сам-то ты чего хочешь?»

В этот момент все вдруг замолчали и посмотрели на Севу. Казалось, что все ждут его решения. Сева колебался. С одной стороны, ему было приятно столь обильно изливаемое на него женское внимание. К тому же ему совсем не хотелось никого обижать отказом, тем более что это сулило ему некоторые вероятные, хотя, впрочем, не вполне очевидные радости жизни. И в то же время он понимал, что сердце его занято и ни одна из этих женщин – и никакая другая, кроме Маши, – не сможет завладеть им ни силой, ни лестью, ни убеждением, ни рабской покорностью, ни – уж тем более – перспективой плотских утех.

И тут, как в каком-то озарении, Сева вдруг осознал, что до сих пор он колебался и никак не мог принять окончательного решения, потому что он как бы оставлял себе право делать все, что ему заблагорассудится, и при этом не принимать на себя никакой ответственности. Ему и правда хотелось бы близости с каждой из этих женщин, и останавливало его только понимание того, что в итоге все это станет известно Маше. Но на самом деле он всего лишь хотел воспользоваться ими, чтобы удовлетворить свое мужское самолюбие, чтобы одержать очередную победу, пережить пусть короткое, но такое вожделенное чувство обладания другим человеком, женщиной, точнее, телом женщины. По сути, его стремлениями, его мотивацией управляли банальная гормональная зависимость и эгоизм.

Он вдруг со всей очевидностью осознал, что всю свою жизнь шел, как сам он считал, от «победы» к «победе», хотя в реальности он сам представлял собой такой же точно трофей. Окружавшие его женщины боролись за него как за фетиш, чтобы записать его в списки своих – женских – побед. Он был молод, красив, занимал видный пост и имел высокие рейтинги. В глазах миллионов женщин он был вожделенной целью, реальной или мнимой, объектом борьбы, игрушкой, брелоком, который можно было бы нацепить на свое «колечко», чтобы потом похвастать им среди подруг, как и он сам часто хвастал своими «победами» перед друзьями. Он вдруг увидел себя глазами своих подружек с телетранслятора – и тех, с кем он был близок, и тех, кого он только занес в свой список, – и понял, что сам он для всех для них был таким же пунктом в списке. И вообще, еще неизвестно, кто был инициатором всех этих связей – он сам или они.

А потом он увидел себя глазами женщин, на которых он смотрел с экранов их телестен и мониторов и которые мечтали о нем, хотели его, делали его объектом своих сексуальных фантазий, представляли его на месте своих сексуальных роботов…

Никогда в его жизни не было взаимности – может, только на какие-то короткие моменты, на каком-то интуитивном, рефлекторном уровне. В момент оргазма он хоть и переживал чувство глубокой близости со своей партнершей, но никогда это не длилось не то чтобы годы, но даже и дни, и уж точно не было целью, которую он ставил себе в своих «отношениях».

Ему вдруг вспомнились слова Карины, с которой он познакомился всего несколько дней назад: «Мне хочется заботиться… лишь бы это кому-то было нужно…» Он сам вдруг ясно ощутил в себе это самое стремление: направить свое внимание не на себя, не на свои желания и потребности, а вовне, сделать кого-то по-настоящему счастливым. Он отчетливо осознал необходимость дарить, отдавать, искренне, без ожидания получить что-то взамен. Где-то в самой глубине своего существа он понимал, что именно Маша, которую он практически и не знал, которую видел в общей сложности всего несколько минут в своей жизни и которая, может быть, даже и не существует в реальности, была не просто его очередной целью, но она воплощала в себе образ этого стремления сделать кого-то счастливым.

«Но, Севочка, – прозвучал вдруг внутри него голос Женечки, – почему же именно Маша? Если ты готов и хочешь дарить и отдавать, подари мне! Чем я хуже Маши?»

Этот вопрос неожиданно зацепил в душе Севы совсем другую струну. Действительно, вдруг подумал он, чем все они – эти или любые другие женщины, да и мужчины, – чем все они принципиально отличаются от Маши. Почему именно ее он выделяет среди всех остальных, именно ее расположения и близости ищет, именно ей хочет отдать самого себя, свою жизнь? Не значит ли это, что он выстроил для себя систему приоритетов, где сам является главным судьей, и только он имеет право решать, кого принимать, кому дарить свою любовь и преданность, а кого отвергать и держать на дистанции? Выходит, он не просто хочет дарить и отдавать, но выбор его строго обусловлен. Есть она, Маша, и есть все остальные, и ее рейтинг и значение в его внутреннем мире безгранично выше рейтингов и значения всех прочих людей. То есть получается, что на всех остальных людей ему попросту начхать!

«Если уж любить и жертвовать, то всех и всем, и в равной мере, – услышал он внутри себя голос Леры. – Иначе это не любовь и не жертва».

«Он просто хочет подороже продать свою жертву, – прозвучал в его уме голос Миланы. – Он хочет своей жертвой сделать ее своей должницей».

Этот поворот мысли привел Севу в ступор. Оказывается, дело было вовсе и не в Маше, а в нем самом. Снова он услышал немой вопрос тети Клавы: «А сам-то ты чего хочешь?» Направляя взгляд свой внутрь себя, Сева силился, но никак не мог понять ответ на этот вопрос. И вдруг решение начало как бы выкристаллизовываться внутри него. «А сам-то я – кто? – подумал Сева. – Кто принимает решения?»

– Я – Сева. И я хочу любви? – вдруг, кривляясь, проговорила Зина.

– Я хочу, чтобы меня принимали таким, какой я есть, – пытаясь спародировать Севин голос, сказала Милана.

– Не обижайте меня, я тут «но-овенький», – пропищала Гульназка.

– Да он просто сделал нам великое одолжение, что приперся сюда, – поддержала девочек Марина.

– Я буду любить вас всех, только Маше не говорите, – издевательски призналась Зина.

– Девочки, не обижайте мальчика… – вдруг строго оборвала подруг Лера.

– Он ведь такой беззащитный… – подхватила ее мысль Марина.

– Он хоро-оший, – ласково пропела Гульназ.

– Как ему все тут нравится, – запела Женечка. – Все такое вкусное… Все такие милые…

Севу затрясло. Он вдруг со всей очевидностью и в который уже раз за последние сутки осознал, что все, что только что тут происходило, весь этот балаган – это был просто-напросто спектакль, единственным зрителем которого был он сам. И что все они просто потешаются над ним, над его беспомощностью, над его наивностью. Он готов был уже им всем открыться, открыть все тайники своей души, признаться во всем, просить прощения, чтобы его приняли таким, какой он есть…

– Девочки, – попросила Лера, – не смейтесь над ним.

– Он хотел нам открыться, – согласилась Марина.

– Он хотел открыть нам тайники своей души!.. – поддержала подруг Гульназ.

– Бедный, наивный, беспомощный малыш, – заворковала Женечка, – хочешь, я защищу тебя от стаи этих диких фурий?..

– Подари мне свою любовь, Севочка, а я буду тобой восхищаться, буду тебя беречь, – запела своим кривлючим голоском Зинка.

– Нет, нет, – уговаривала их Лера, – он не достоин такого обращения. Ведь он, ведь он…

– Кто? – спросила вдруг Женя.

– Кто он? – поддержала ее Милана.

– Ты кто? – стали вдруг наперебой спрашивать его все «девочки».

Сева не понимал, чего они все от него хотят. Он отстраненно обвел их взглядом, изо всех сил пытаясь сделать вид, что он не понимает, в чем дело и что происходит. Лицо его при этом выражало полнейшее замешательство. Севе вдруг до боли, до судорог стало жалко себя. Чем он заслужил такое обращение? Он никому ничего не сделал. Он просто пытался быть добрым, вежливым, он хотел как лучше, хотел дружить…

– Бедный, – поддержала его Лера, – ты ведь хотел как лучше…

– Ты добрый, – согласилась с ней Гульназ, – ты ве-ежливый…

– А Женька-гнида, она над тобой издевается! – подтвердила Марина.

– А чего это я – гнида? – вдруг возмутилась Женя. – Да сам он гаденыш! Он думал, мы тут все будем ползать перед ним и умолять его нас осчастливить!

– Для него женщины – это сексуальные рабыни, – презрительно осклабилась Зинка. – И все должны его ублажать…

– Тоже мне, пуп земли, царь-император! – согласилась с ней Милана.

– Да нет же, он из лучших побуждений, – выступила в защиту его Лера. – Я всегда буду не его стороне. Сева – отличный парень.

– Ну и дура ты после этого, – заявила Женя. – Нашла кого защищать. Пашку вон лучше своего защищай…

– Да сама ты дура – у самой-то и мужика никакого нет, да и этого прохлопала…

– Не ссорьтесь, девочки, а то он сейчас заплачет, – пытаясь заглянуть Севе в глаза, предположила Милана.

– И главное, ему ведь обещали, что тут бояться некого, что никто его не обидит, – напомнила всем Гульназ. – А мы что с ним делаем? Мы ведь его обижа-аем…

В этот момент Сева не выдержал. Он резко вскочил из-за стола и, не слишком контролируя себя, бросился вон из избы. Перед входом он забыл наклониться и снова налетел своим разбитым уже лбом на дверной косяк. Отскочил, завыл, схватился за лоб, согнулся почти пополам и выбежал через все три двери во двор. Там он упал на четвереньки. У него началась рвота. Все вкуснейшие продукты, поглощенные им сегодня за обедом и за завтраком, вываливались из его утробы прямо на землю. Его трясло. Из глаз брызнули слезы.

И вдруг в глубине своего сознания он услышал голос Лики: «Не бойся, ничего не бойся».

Сева вдруг увидел себя со стороны, как если бы он смотрел на себя из окна дома. Он стоял на четвереньках посреди двора в куче собственной блевотины, и ему было бесконечно жаль себя. Он проклинал свою судьбу, которая привела его в этот беспощадный злой мир, где он сделался всеобщим посмешищем, где какие-то тетки считали себя вправе издеваться над его личностью!

И в то же время он вполне отдавал себе отчет, что все они правы. Он действительно ничего собой не представляет. За что его уважать? За что его любить? Что и кому он сделал хорошего – за всю свою жизнь? Кому он помог? Кого он любил? Зачем он жил все эти годы? Каковы его реальные заслуги? Он кичился своим рейтингом, но что это за рейтинг? Разве это его рейтинг? Разве это имеет какое-то отношение к его личности? К тому, кто он есть на самом деле?

А кто он есть на самом деле?

Кто он?

Рвота закончилась. Сева попытался выпрямиться, чтобы освободить руки. Рукавом рубашки он тер лицо: слюни, сопли, слезы.

Кто он – Севастьян Спрыгин?

Может, он – вот этот кусок мяса с ручками и ножками?

Вроде нет…

Или, может, он – бывший популярный телеведущий, а ныне проходящий профпереориентацию в сложных полевых условиях гордый представитель единой планетарной цивилизации?

Тоже нет.

Симпатичный, добродушный, милый, сексуальный, веселый парень?

Ну да. Но – нет.

То есть да, все это он, но дело не в этом, потому что на самом деле он… он…

И тут Сева вдруг в глазах своих увидел свет.

Он ясно ощутил внутри себя комок света. Этот свет всегда был в нем, он всегда был им, он и есть этот свет, а все остальное, все его образы, все его достижения, весь его позор, все его тщеславие, вся его гордость и глупость, все, чего он боится, все, что он надеялся обрести, все это – потом. Все это не важно. Важно то, что внутри него, – этот пучок, сгусток света.

Даже не так. Не свет – внутри него, а он сам и есть этот свет, а все, что вокруг, – это просто… обстоятельства…

– А ты молодец, Севка, – услышал он сзади голос тети Клавы. – Ну, понимаешь теперь? Кто ты есть?

– Я… – прохрипел Сева, показывая глазами себе на руки, в которых он держал шар света, – я свет! Вот он я… Свет…

– Вот то-то, – подтвердила тетя Клава. – Быстро ты все схватываешь! Молодец. Ну… пойдем-кась умываться…

Она помогла ему подняться и повела в дом. Перед дверью она заботливо положила ему на голову руку, но он и сам помнил, что тут требуется сделать поклон.

В санузле он разделся и полез в душ, в струях которого провел минут пятнадцать, пытаясь сконцентрироваться на только что открытом внутри себя самого пучке света.

Вышел, переоделся в чистую одежду, кем-то оставленную на лавке. Грязную одежду его уже успели унести.

Присел и задумался.

Мысленно он представил себе избу, «девочек», тетю Клаву.

Как ему теперь быть? Что говорить им? И надо ли что-то говорить?

«Иди чай пить, красавец», – услышал он внутри себя зов хозяйки.

Поднялся, глубоко вздохнул. И пошел в горницу.

Вошел, поклонился, перекрестил свой разбитый лоб и сказал:

– Простите вы меня!

«Девочки», которые были заняты кто чем, улыбнулись, поклонились ему в ответ и почти хором отвечали:

– И ты нас прости!

– Бог простит! – резюмировала тетя Клава. – Давай-кась чаю, Миланка!